Такие же танковые и огневые засады стояли у Васюково, Митяево, Ермолино… Немцы обошли их стороной и, по сути, прорвали фронт, открыли дорогу на Москву… Что стало с танковой колонной противника… это надо видеть, товарищ Сталин.
— Что с ней стало?
— Металлолом… Сырьё для мартенов.
Верховный отошёл к стене, затем к окну, чтобы не показать выражение лица, ибо на сей раз не владел собой.
— Какой род войск приписал себе уничтоженные танки немцев? Артиллерия? Или авиация? — через минуту совершенно спокойно спросил он.
— Никакой, товарищ Сталин. Ни у кого рука не поднялась. Бойцы говорят, ангелы небесные прилетали.
— Я обязан предупредить вас, товарищ Жуков. В будущем вы не имеете никакого права полагаться… на ангелов. На моих соколов возлагать надежды разрешаю; на ангелов — не разрешаю."
"Маршал помолчал, все больше каменея лицом. — Не хотел докладывать… Но вынужден, — боевой и уже прославленный полководец отёр лицо платком, снимая напряжение.
— Десятого октября находился в районе Бородино… Того самого Бородино. На дорогу вышел старик. Я приказал остановить машину и вышел…
— Зачем вы это сделали?
— Не знаю… Что-то потянуло к нему.
— Продолжайте.
— Старик назвал меня Егорием… И сказал, ступайте смело, Сергиево воинство с вами.
— И все?
— И все, товарищ Сталин.
— А он не давал тебе… икону?
— Нет, ничего не давал. Только рукой махнул в сторону фронта — иди, говорит… Сам остался стоять у дороги.
Верховный остановился спиной к генералу.
— Советую вам как старший товарищ, — наконец проговорил он. — Советую твёрдо стоять на земле… В делах духовных, товарищ Жуков, я разбираюсь лучше вас. Поезжайте на фронт.
Когда командующий притворил за собою дверь, Верховный потянулся к трубке внутреннего телефона, с намерением немедленно вызвать к себе «инквизитора», однако раздумал и, посидев молча некоторое время, ушёл в комнату отдыха.
Трижды адъютант докладывал ему о назначенных приёмах, он никого не принял. Он не ломал папирос, чтобы набить трубку ими, — курил одну за одной, выбирая из коробки онемевшими пальцами.
В эти минуты он осознавал себя человеком, который, как всякий смертный, ходил под Богом. Но ещё дважды, словно проснувшись, тянул руку к телефону, но вместо трубки брал бутылку грузинского вина, наливал в бокал и пил крупными глотками.
