Пошлю с утра людей воеводе – возьмем! На вот тебе…
Дьяк отсчитал несколько монет, Онисим взял, поклонился.
– Ну? – Ларион Степаныч вскинул глаза. – Чего ждешь-то? Мало?
– Не, господине, – парень помялся. – Еще одна весточка есть, уж и не знаю, важная али нет.
– А это уж позволь мне решать! – строго прикрикнул дьяк. – Говори!
– Антип Чугреев в Белеозере объявился, ватажник и лиходей.
– Чугреев? – Ларион Степаныч задумчиво скривился. – Слыхал, слыхал. Думал, и в живых уж его нет.
– Да все так думали, господине.
А он – вот он – жив! С Никиткой Кривоносом, дружком моим, в корчме у Одноглазого Нила встречался. В новую ватажку звал!
– Так-та-ак, – дьяк почмокал губами. – Ватажка, значит… А тебя Никитка еще не позвал?
– Не, не позвал. Но, мыслю, что кликнет. А язм откажусь: одно дело – на пару, а другое – ватагою. Делишки, оно конечно, побольше, да ведь и запросто сгинуть можно.
– Постой, постой, – тут же сказал Ларион Степаныч. – Ты, Онисим, как позовут – не отказывайся. Пойди в ватажку-то, пойди, она нам сгодится, ватажка.
Парень ты не дурак, себя проявишь – в том, чем смогу, помогу. А потом… ватажка, – дьяк хищно скривился, – оно хорошо, когда под боком, когда управляема. Ладно! О ватажке особо поговорим – зайдешь на седмице. А сейчас – иди.
– А колдунья? Я б ее…
– А то уж не твоя, парень, забота!
Опершись спиной о бревенчатую стену баньки, Вожников допил поднесенный волшбицей Серафимой квас – и в самом деле забористый, даже можно сказать – крепленый, утер ладонью губы:
– Значит – никогда, да?
– Поверь, я не со зла, – присев рядом, девушка мягко улыбнулась.
– Просто, что чувствую, то и говорю.
– А чувства тебя не обманывают?
– Не знаю. Скорее – нет. Иначе б не была бы волшбицею. Как сестра.
Серафима закусила губу и, присев на лавку рядом с Егором, снова разрыдалась, уткнувшись парню в грудь.
– Ну-ну, – молодой человек погладил ведунью по волосам. – Что ты все плачешь-то?
– Сестрицу жалко! – девчонка всхлипнула, вытерла рукавом слезы. – Ты пойми, Егорий, мы ж никому ничего дурного не желали, просто жили себе, молились своим богам, да помогали людям.
Кому рану заговорить, кому – зубы, да кому что! Черное, злое чаровничество – никогда. То и нам самим – недобро. Поверь, так было… А сейчас… Сейчас я – черная. Явилась мстить!
Выпрямившись, юная ведунья гордо вскинула голову, да так, что Вожников невольно залюбовался ею, протянул руку, обнял:
– А ты красивая."
"Волшбица улыбнулась, ускользнула, как ускользает во сне видение, морок.
