– Посейчас поскачем!
– Там все Егория-князя ждут – его слова! И ешшо грят – мол, князь-то ненастояшшый!
– И кто ж такое сказал? – Купи Веник ощерился, словно цепной пес.
– Да слухи-то ходят.
– Ничо! – решительно махнув рукой, успокоил старый ватажник. – Сейчас выедет князь. Вместях и поедем, да! Эй, Прошка, беги, буди князя. А тебе, Онисим, чего?
Обернувшись, ватажник посмотрел на старого седобородого пушкаря, на котором буквально не было лица.
– Г-господине… – дрожащим голосом протянул тот.
– Зелье пушечное пропало – стрелять нечем."
"– Зелье пропало?! – Никита, не сдерживаясь, ахнул. – Что – все?! Его ж там было-то… сколь пудов?
– Ну, половина-то почитай, осталась, – пушкарь почесал голову. – А остального – нет! Слуги говорят, Арамка-трубочист около того амбара крутился, мешки грузил.
– А стража где была? Спали?
– В кусточках только что-от нашли. С горлами перерезанными.
Старый разбойник в сердцах выругался и сплюнул:
– Эко их – как курей.
Рассупонились! Забыли, где сидим?
– Так молодые совсем отроки были.
– Тьфу! Молодые… – Купи Веник снова выругался и спросил: – Однако же зелье-то что – Арамка на рынок повез продавать?
– Незнамо куда, а вывезено.
– Ладно, потом с этим, не до того сейчас. Князя, князя будите!
– Так побежали уже.
И в этот момент грянул взрыв! Рвануло так, что с Никиты сбило шапку, а худосочного пушкаря вообще опрокинуло с ног.
В том месте дворца, где – на втором этаже – располагалась княжеская опочивальня, поднялся, на глазах расширяясь, столб клубящегося пламени и беловато-серого порохового дыма, полетели вокруг какие-то балки, кирпичи, доски… Вонь! Огонь! И грохот – страшный грохот!
– Князь… – запоздало протянул ватажник. – Эх, не уберегся Горшеня!
Протащив по двору, ханские нукеры грубо втолкнули Ай-Лили в темницу.
Смеялись:
– Посиди-ка, бесстыдница. Жди, жди лютой казни.
Захлопнулась дверь, и погасло солнце. Вот уж точно – темница. Лязгнул засов, кто-то кому-то что-то гулко сказал. Вот голоса затихли.
Рукавом вытерев с разбитой губы кровь, танцовщица, дрожа, уселась в углу, прислонившись спиной к стенке, и прикрыла очи. Не потому, что не хотела ничего видеть – не очень-то и было видно, темно – просто так лучше думалось.
