– Сам ты жердь! – плюнув, Евклидос ловко увернулся от мощной крестьянской лапы, куда ловчее, чем разливал господам вино.
Увернулся, усмехнулся, огляделся… и, не увидев ни одного знакомого, живенько зашагал к торговцам живым товаром – поглазеть на голых смазливых невольниц. Нечасто так получалось, что господин отпускал его с порученьем так вот надолго – нынче время было, почему б и не поглазеть на девок-то? Тем более на голых! Эх, если б не только глазеть… на баню б скопить серебришка… да уж, да уж, скопишь тут с таким скупердяем, как Луиджи Гроссо, точнее даже не он сам скупой, а его скряги-родители.
Встав чуть в стороне от помоста с невольниками, Евклидос принялся любоваться на выставленных для продажи девок и женщин, особенно радуясь, когда к работорговцу – толстому усачу в длинном синем халате – подходил какой-нибудь особо привередливый покупатель, осматривающий будущую покупку тщательно, без дураков.
– Ну, пусть разденется-то до конца! – шепотом подсказывал покупателю парень. – А теперь вон ту, вон ту посмотри… темненькую.
И нечего ей прикрываться – ишь ты, стыдливая какая.
Так юный слуга и скоротал время до самой обедни, после чего отправился прочь, вполне довольный увиденным. Шел, думал, представлял, как скопит, наконец, серебришка на баню, а там… ух, там…
– Эй, парень, не поможешь корзинку донести, а то уж больно тяжелая.
Корзинку? Еще чего!
Евклидос с презрением обернулся… да так и застыл, увидев перед собой ну совершеннейшую красавицу, куда красивее даже тех нагих невольниц, которых он только что лицезрел.
Судя по одежке, красуля была из простых, это ясно…
– Ну, что ты глазами-то хлопаешь? Поможешь – отблагодарю, ты не думай.
– Поцелуй!
– Можно и поцелуй, – легко согласилась девчонка и, облизав губы, добавила, чуть понизив голос: – А можно и кое-что большее: парень ты не уродливый, видный. Корзинку-то бери!
Нагнувшись, слуга поднял корзинку, не столь уж и тяжелую, и, прерывисто дыша, спросил:
– Нести-то куда?
– А вот за мной иди, не споткнись только.
Служанка засмеялась – ах, какой у нее был смех!
Ну, кто же здесь так хохочет-то?
Именно от смеха Егор нынче и проснулся, от звонкого и веселого смеха, такого заливистого и чистого, что можно было бы сказать – это и не смех, а привет из детства, ибо только в этом возрасте, еще будучи детьми, люди и могут так беззаботно смеяться. Как вот сейчас смеялась эта девчонка с темно-карими, как шоколад, глазами и копной темно-русых волос.
