Тоже ведь чингизид, сын Тохтамышев… Пригляд за ним нужен! А по Орде ударить хорошо бы в самое ближайшее время: расклад сил в любой момент измениться может – вдруг да Витовт эмиру воинскую помощь окажет? Хоть эмир и бивал когда-то литовцев, но ведь времена-то меняются! Или, наоборот, кто-то из сыновей Тохтамышевых власть-силу возьмет? Всяк может статься, а потому – поспешать надобно.
Поспешать… Егор шмыгнул носом – ага, поспешишь тут, при таких вот московских раскладах – посольство какое-то липовое… оно, вообще, надо?
– Что, князь-то Василий Дмитриевич совсем никого не даст? – пригубив чарочку, вкрадчиво поинтересовался отец Симеон, глядя на собеседника умными, нарочно наивными, глазами.
Яндыз скривил губы в улыбке:
– Почему ж никого? Мой отряд – триста сабель. Все – отборные люди.
– Так ведь и у нас – отборные.
– Тем более – все пути-дорожки ордынские я хорошо знаю.
При этих словах царевич горделиво расправил плечи, а молодой Заозерский князь едва не сорвался в смех – ну, надо же, знает он! Можно подумать, сам-то Егор никогда в Орде не был, из полона не бежал, в набеги не хаживал.
Ха! Однако же – триста сабель… Спасибо и на том.
– Так как, князь? Согласен?
Архиепископ еле заметно кивнул, в соседней горнице негромко кашлянула Елена. Князь поджал губы – тоже еще, советчики, будто без вас неведомо, что и как делать.
– Вот тебе моя рука! – убрав с лица ухмылку, князь протянул руку.
Крепко пожав ее, Яндыз довольно расхохотался:
– Ну, вот теперь можно и выпить. Не так, как мы с вами сейчас, а по-настоящему… по-ордынски!
«По-ордынски» гулеванили долго, несмотря на молодость, чингизид оказался выпивохой опытным, а уж тосты из него лились – куда там тому же Хайаму! Особенно, когда за стол, ничтоже сумняшеся, уселась Елена.
– А что я там буду одна-то? – войдя в горницу, резонно промолвила княжна. – Тем более – вино хорошее и компания – хоть куда. Да! Я велела – сейчас девки придут – песни петь будем.
Уж чего только не спели!
И про белу-лебедушку. И про новгородского гостя Садко.
И про Соловья-разбойника – Егора любимую. Яндыз тоже подпевал – песни знал, чего уж, даже затянул было свою, ордынскую, про белую верблюдицу, да потом пытался прочесть какую-то длинную и грустную любовную поэму, да не совладал с переводом – изрядно уже был пьян.
Отец Симеон ушел пораньше, а с царевичем еще и попели, и попили, до самых первых петухов гульба продолжалась, до обоюдных комплиментов дело дошло:
– Хороший ты человеце, друже Яндыз! И не скажешь, что татарин.
