— Ох, Зинка-Зинка, бедовая твоя головушка, — расслышала я и поразилась, с какой болью Евграф произнес эти слова. — Куда же ты смотрела, дурка-дурнуха…
— Куда она смотрела, Евграф?
Он не спеша накрыл тело — тряпки оказалось маловато, ноги Зинаиды торчали, нелепо поджатые, окаменевшие, пугающие больше, чем ее удивленное собственной смертью лицо.
Евграф выпрямился и, как мне показалось, сперва убедился, что кроме нас с ним в кухне нет никого. Не считая мышей, но они безопасны.
— Вам, барыня, сколько раз говорено было: бросьте вы все, берите барчат да няньку и прочь из этого дома! — подойдя ко мне близко настолько, насколько ему дозволялось, дрожащим голосом проговорил Евграф.
— Идти некуда? А хоть и в приорию, в село, в имение, мир не без добрых людей! Без куска хлеба не оставят ни барыню, ни барчат.
Он сделал внушительный жест рукой и указал мне на дверь. Я прислушалась — пока ни шагов, ни голосов.
— И смерть то не последняя! — прибавил он так уверенно, что я едва не записала его в маньяки.
Но Евграф напоминал скорее блаженного со скверными пророчествами, чем человека, что-то знающего, хотя, конечно, я опять торопилась с выводами. — Берите, барыня, каструль, поеду да прослежу, чтобы ее отдали кому надобно.
Он наклонился, легко подхватил тело Зинаиды на руки и, переваливаясь, побрел к выходу.
— Откуда ты знаешь, кому надобно? — крикнула я ему в спину, не рассчитывая, что он ответит мне и на этот вопрос.
— А Матвея Сергеича же возил, — Евграф еще умудрился пожать плечами, перед тем как скрыться за дверью, а я, схватив кастрюлю, побежала за ним.
— Доктор, который тогда к одру явился, все с обеда-ужина подчисто собрать повелел.
Так?..
— И-и? — Евграф шел медленно, я почти наступала ему на пятки и выкрикнула так, что он опять дернул плечом.
Может, я не пользовалась у слуг авторитетом, а может, «подлое сословие» полагало всех господ разом кем-то вроде домашних кошек. Денег не приносят, круглые сутки орут, дрыхнут, хотят чего-то неясного, спать не дают и требуют убирать за ними лоток.
Евграф, не пропуская меня и пыхтя, открывал дверь на черную лестницу, я прижимала к себе кастрюлю и не решалась сказать ему, что мне разобраться с дверью сподручнее. Возможно, он сделал бы вид, что моих слов вовсе не слышит.
— Так что доктор сказал? — напомнила я, когда мы вывалились на темную лестницу. Я бросила взгляд на окошко — смеркается, и можно сказать, что день прошел не зря, если бы не тяжкая Евграфова ноша.
