Кровью моей и жизнью малыша моего это богатство оплачено, так вот сама посуди, пролью ли я кровь, заберу ли чью-нибудь жизнь, чтобы его обратно вернуть, или нет.
Лариса перестала реветь и побледнела до такой степени, что даже губы ее посинели. Она замотала головой, и прическа ее, и без того пострадавшая, рассыпалась по плечам.
— Ложь! — убежденно выкрикнула она. — Это ты на Матвея клевещешь! Не поднял бы он никогда на тебя руки!
Может, Парашка и решила мне отчего-то соврать, только то, что мне снилось, с прежней Липочкой было на самом деле.
— Скажи, а как тебе в голову пришло меня за купца Ермолина при живой его жене сватать? — спросила я, и Лариса, охнув, с размаху села на кровать.
Я совершенно не хочу быть настолько прожженной стервой. Но как быть, если иначе меня проглотят и не подавятся.
Я намного ниже своей золовки, но сейчас она сидела, сгорбившись, а я над ней нависала, и преимущество было вроде бы на моей стороне: кто выше, тот и прав, кто тише, тот и прав, кто сильнее, тот и прав, и если бы это работало.
Какая разница, кто прав в одиночном споре, в итоге выиграет тот, кто полностью владеет информацией, а вот ее у меня был критический недостаток.
Зато, как я могла не единожды убедиться, на Ларису легко давить «психологически», ей нетрудно манипулировать. И я мало того что подошла к ней вплотную, еще и распрямила плечи, и понизила голос."
"— Купец Обрыдлов, Пахом Прович, с моего с купцом Ермолиным брака выгоды никакой не видит, — прошептала я, и Лариса вздрогнула.
— А мы ему все еще три тысячи должны. Матвей Саввич молод, глуп, в торговле слаб, у матери под каблуком, — перечислила я все, что успела узнать о моем потенциальном будущем муже. — Но самое главное, сестрица милая, Матвей Саввич все еще женат.
Ларису заметно трясло от злости. Она сидела, разглядывая щели на полу или считая дыры на ковре, но по ее побелевшим костяшкам, по сжатым в тонкую полоску бледным губам я понимала, что она не бросается на меня с оплеухами лишь потому, что я ей наглядно объяснила: я сильнее.
В самом что ни на есть физическом смысле.
— Что ты от меня хочешь услышать, окаянная твоя душа? — наконец проговорила она, ломая собственные кисти так, что я даже испугалась — переусердствует. — Никто об этом не знает. И я никому не скажу. И Агафья Самсоновна ничего не знает. Думает, что то денежный интерес.
Лариса подняла голову, я встретилась с ней взглядом и приложила все усилия, чтобы лицо мое осталось бесстрастным.
