Она раскрыла объятия, и дочь бросилась в них, громко рыдая.
— Мама! Мамочка! — цеплялась за нее, обнимала, забраться, как в детстве на ручки хотела: спрятаться от всех бед и разочарований.
— Соня, — мне пришлось вмешаться. Оля точно в такой момент не одернет, — помнишь, что я говорил? Маме нельзя поднимать тяжелое.
— Угу, — но за шею продолжала держать. Оля вернулась на больничную койку и усадила Соню рядом. Я отвернулся, оставляя их в относительной приватности. Они шептались и тихо переговаривались.
— Мам, ты вернешься домой? — услышал жалобное.
— Милая… — я повернулся. Оля обнимала ее. Я хотел бы узнать ответ на этот вопрос, хотя нет, я его уже знал. Я ведь даже не предлагал ей вернуться, а моя бывшая жена гордая и тактичная, никогда не будет напрашиваться. — Это больше не мой дом. Но я люблю тебя по-прежнему. Не важно, что я не рожала тебя. Ты моя дочь, и можешь приезжать ко мне на каникулы, звонить, когда хочешь. Обращаться, если нужно или когда просто соскучишься.
— Мама… — Соня обняла ее, тихо хныкая.
Да, родная, это папа твой виноват. Сдался в плен животной похоти, в паху почесал, а по итогу остался как та бабка из сказки у разбитого корыта. И дочери моей досталось.
— Тук-тук, — вошла нянечка, толкая вперед открытый кувез. — Мамочка, кормить пора лялечку.
— Ваню, — произнесла Оля и на меня взглянула ровно: — Я дала ему имя.
— Хорошее имя. Отличное, — сглотнул, рассматривая крохотный комочек.
— Держи, папаша, — нянечка положила запеленнованный сверток мне на сгиб локтя.
Я уже и забыл, как это быть отцом новорожденного. Благоговение, нежность, страх. Конечно, он есть. Так страшно навредить, не досмотреть, что-то упустить. Помню, как маленькая Соня срыгнула и чуть не захлебнулась, потому что ее биологическая мать не перевернула малышку на бок. У меня тогда вся жизнь перед глазами…
— Уснул, — шепотом проговорил, поглаживая темные волосики. Пока сложно определить, на кого наш Иван похож. Я передал сына Оле. Он начал возиться и губами искать сосок.
Рефлекс.
— Сонечка, пойдем, пусть мама братика покормит, — я не хотел смущать Олю. Вероятно, ей неприятно оголяться в моем присутствии.
Мы с Соней вышли. Она с интересом рассматривала Ваню и улыбалась рядом с Олей, а сейчас грустила.
— У нас всего три дня в Питере осталось, — вздохнула.
Я задумался. Была у меня мысль, шальная, несвойственная мне, но я сердцем чуял, что так и нужно сделать.
— А как тебе вообще здесь? — спросил у дочери.
