Я ненавижу этот «бизнес» – обезглавленный и обескровленный, но я больше не стану ни под кем прогибаться и подчиняться.
— В церковь, – пробормотала, садясь в машину, — глупость какая! Не поеду я ни в какую церковь!
Но, тем не менее, я повернула именно к церкви. Остановила машину, вышла, взяв сумочку, и застыла. Может, и правда, войти и… не знаю, свечки поставить за папу, за Демьяна? Попросить не за себя – за них?
Вот только я делаю шаг, и меня душит. Убийца пойдет просить за жертву?
— Сначала в магазин, – прошептала, обогнула церковь, и пошла в поисках магазинчика.
Мне ничего не нужно, я всего лишь оттягиваю время, которого стало слишком много. Просто кажется, что если бы вошла в церковь не подготовившись, замертво бы упала.
Заглянула в сумку, чтобы проверить кошелек, и поморщилась – пистолет здесь. Ношу его как напоминание. Нехорошо с оружием идти в церковь, значит, в следующий раз.
А сейчас я просто прогуляюсь.
Я шла по небольшой улочке, свернула в проулок, еще в один. Город я знаю, но как же хочется потеряться, просто бродить, отыскивая путь назад.
Может, отыщу этот самый путь?
На миг остановилась, прислушалась, и удовлетворенно хмыкнула. Может, у меня паранойя, но я постоянно чувствовала слежку. И видела. Разные машины, не одну. А сейчас – ничего. Значит, показалось. Да и кому я нужна, кроме Волынова? Он бы не стал выслеживать, убил бы.
Внезапно горло сдавили, и меня швырнуло к холодной стене, о которую я ударилась затылком.
— Вот так встреча, – прошипел ненавистный голос.
Мне больно. В глазах темно, хотя сейчас не ночь – сумерки. Я шла по Строительной, здесь недострои вместо снесенных бараков. Людей нет.
Только я.
Только шаги по снегу.
Только Волынов, которого я пока не вижу из-за дурноты, но голос этот невозможно не узнать. Думала о нем, и беду накликала.
— Ну что, сука, допрыгалась? Сейчас мы тихо-мирно доедем туда, где деньги. Ты попросишь прощения, и, может, если хорошо постараешься, я тебя прощу.
Зрение восстановилось, и я увидела его глаза – рыбьи, противные.
И отчетливо поняла – убьет. Отдам я ему деньги, не отдам – убьет, наиздевавшись перед этим. Заставит унижаться, дав надежду, а потом с наслаждением избавится от меня, отомстив.
— Что, язык проглотила, сука?
— Алина, – поправила я, и начала съезжать по стене.
Волынов презрительно взглянул на меня, и сплюнул."
"— Страшно, Алиночка? За свои грехи нужно отвечать, ты в курсе? Не время валяться, как бомжиха.
