Из Поволжья и с Дона доходили сведения о вовсе безоружных атаках офицерских рот, шедших в полный рост сомкнутыми рядами на пулеметный огонь. Это был отчаянный героизм, но долго ли на нем одном продержишься?..
«Однако же есть и другие, – говорил он себе, – умные, честные, понимающие. Каппель, граф Келлер, генерал Алексеев. Не борзовскими начато это движение… Но ими, боюсь, закончится».
– Миленький, куда бы мне тут просьбу подать?
На него смотрела молящими глазами старая, небогато одетая женщина.
– Какую просьбу?
– Племянницу ищу, третьего дня как увели, так и пропала.
Одна у меня Оленька моя, гимназистка, и зачем увели, ума не приложу. – Глаза старушки заслезились, она суетливо достала из рукава платок. – Сказали, на какую-то социализацию пойдет, а что это такое, не объяснили толком. Может, в канцелярию взяли или еще куда? И где мне искать ее теперь, Господи?
Шергину стало жалко старуху, и выговорить правду ему было трудно. О большевистской «социализации» девиц он слышал прошлой зимой, когда пробирался из Москвы на Урал.
Этим ублюдочным словом красные обозначали изнасилование, обыкновенно групповое. «Декрет» сочинил все тот же Лейба Бронштейн, комиссар по внутренним делам Совдепии. Потом жертву могли отпустить, но скорее всего убивали. После увиденного во дворе здешней тюрьмы никакого утешения для старухи Шергин придумать не мог.
– Сколько лет ей было?
– Пятнадцать давеча исполнилось. Уж вы найдите ее, господин офицер. Оленька Голубева, коса у нее длинная такая, красивая, и глаза карие… А почему – было? – осеклась она.
В этот момент из сада позади дома донесся мучительный вопль, от которого старуха вздрогнула и сжалась.
– Потому что вряд ли вы еще когда-нибудь увидите вашу Оленьку, – жестко сказал Шергин. – Я сожалею, но ничем помочь не могу. Вам лучше вернуться домой, не стойте здесь.
Он поспешно зашагал к саду, где солдаты тешились над пленным красным палачом. Его раздели донага, привязали ничком к скамейке и молотком вколачивали в спину большие гвозди.
Пленный хрипел, с усилием сдерживал крики, но время от времени из него вырывался стон, переходивший в протяжный вопль. Солдаты гомонили, возбужденно смеялись и давали советы, куда лучше вбивать гвоздь. Стоявший поодаль прапорщик Михайлов наблюдал за их действиями с отсутствующим видом, будто сочинял в уме стихи.
– А ну прекратить! – рявкнул Шергин.
Несколько солдат недовольно повернулись к нему, глухо зароптали.
