– Это что ж, здесь скоро нашествие будет? Искать понаедут? Чего еще-то говорят?
Деду Филимону новость не понравилась, хотя, на взгляд Федора, авантюризма в характере ему было не занимать, и, надо думать, в молодые годы к тихой жизни он не стремился.
– Может, и не понаедут, – туманно ответил Федор. – Может, и нет никакого золота. Может, я всего лишь от скуки и томления заполняю собственное сознание коварными химерами?
– Погоди, Федька, – сказал дед, отпихивая кота. – Ты выражайся яснее. Какие там еще химеры? Это ты по девкам, что ли, таким манером сохнешь? Заговариваться вон стал.
Ты с ихним коварством осторожней.
Федор вздохнул и, сложив руки за спиной, встал у окна, наполовину закрытого горшком с могучей геранью. В уме снова возник чистый и невинный образ Аглаи – она сидела верхом на лошади, одновременно хмурясь и улыбаясь, но Федору не хотелось подозревать ее ни в каком коварстве. Наоборот, верилось в понимание и чувство сострадания.
– Оставь девок в покое, дед, – молвил он.
– Лучше скажи, отчего это ходят нелепые байки о здешних краях? Я по дороге много всего наслушался. О злых оборотнях, о горных духах, подбрасывающих золото, о партизанах, которые играли в наследников Чингисхана в Гражданскую войну.
Дед Филимон сходил к двери, выпустил на улицу орущего Басурмана, потом сел на стул у печки, взялся чинить старый башмак. Наконец проговорил, смущенно и будто стыдливо:
– А может, и было что. Может, и чудь тогда в горах на свет повылазила, тоже говорят.
А у энтой чуди подземной сокровища всякие запасены.
Федор, застыв у окна, решительно обрывал один за другим лепестки на красном цветке герани. Нелегко ему было разобраться в закружившем вихре чувств, поднятом неосторожными словами деда. Сравнить это сложное ощущение можно было, например, с тем, что, как известно, случается, когда наступаешь на грабли. Причем на эти грабли Федор наступал второй раз. Но если личные убеждения частного возчика Ивана остались для него невыясненными, то дед Филимон уже был замечен в явном неодобрении туземного язычества и религии вообще.
Посреди общего мистицизма здешних краев дед до сих пор сохранял свежесть радикального советского восприятия действительности.
– Как же мне тебя понимать, старый ты матерьялист? – спросил Федор самого себя вслух.
– А так и понимай, Федька. Тут в пещерах кержаки по триста лет от царских сатрапов хоронились.
