— Ну что, вот подъезд твой, если память не подводит? — Голдобин кивает на оштукатуренный фасад дома. — Вылет в половине седьмого, ты говорила?
— Замечательная у вас память, Сергей Витальевич, — улыбаюсь я. — Да, в шесть тридцать. Но машину посылать не нужно. Мне проще на такси.
— Самостоятельные все стали, — ворчит он. — Ладно. Хорошо тебе долететь. Будешь в Москве — захаживай в офис. Кофе попьём, Аркаше кости перемоем.
— Обязательно. Матвея берегите.
— А чего ему сделается? — искренне удивляется Голдобин.
— Он парень самостоятельный.
Значит, он ничего не знал и не понял. Вот и прекрасно.
Распрощавшись с Сергеем Витальевичем, я поднимаюсь к себе на этаж. С каждой секундой боль, оставшаяся в одиночестве, усиливает свой натиск. В прихожую я вваливаюсь, дрожа от невыносимого холода. Я ведь всё знала… Давно знаю. Это был мой выбор, потому что по-другому не виделось. Но чёрт, как же это больно.
«Сейчас, сейчас», — уговариваю я себя, пока на цыпочках бегу к ванной. На цыпочках — потому что от соприкосновения с холодным полом кожу морозит ещё сильнее.
Сейчас, сейчас. Встану под горячий душ, выпью горячего чаю, а если найду — коньяка. Самолёт рано утром, и рабочая рутина снова меня засосёт. Пройдёт время, и Питер притупит во мне восставшую Москву.
Я скидываю свитер на кафельный пол и, поёжившись, смотрю, как густеет пар за перегородкой душевой. Наверное, лучше было бы не приезжать. Вечно я переоцениваю свои силы. Засохшая рана в груди разворочена, из неё фонтаном брызжет кровь.
Пронзительный звук дверного звонка продирает барабанные перепонки и ударяет по сердцу. Подпрыгнув, этот дёргающийся комок плоти взвивается под самую макушку и камнем падает вниз. Я подхватываю с пола свитер и натягиваю на себя. Озноба больше нет, но руки всё равно ходят ходуном.
В прихожую почти бегу, сражаясь с сумасшедшим круговоротом мыслей. Нельзя верить, что это он. Потому что, если это ошибка, в моём состоянии она станет равносильной концу света. Я слишком измучена необходимостью держать лицо.
У меня тоже есть предел, и нужно себя защищать."
"Но любые увещевания оказываются бесполезны. Когда я проворачиваю замок и тяну ручку, каждая моя клетка насквозь пропитана надеждой, что за дверью будет стоять он. Возраст совсем не имеет власти над эмоциями. Мне тридцать шесть, но сейчас я чувствую себя на наивные трепетные двадцать.
Распахиваю дверь и молча отступаю. Кровь отливает от конечностей и потоком устремляется к голове. Штормит.
