Иногда мне кажется, что Джеймсу действительно нравится работать, путешествовать и носить костюмы, даже если единственные люди, которых он сегодня увидит, — это я и персонал больницы.
Но я все ещё чувствую себя ужасно из-за этого. Очевидно, что все должно было закончиться не так. Я надеялась, что меня не будет здесь.
И все же мне жаль мою соседку по комнате, которая теперь отказывается со мной разговаривать, и моего брата за то, что ему приходится иметь дело со взрослой младшей сестрой.
Кофе невкусный, но, когда я отпиваю глоток горячей жидкости, моя душа понемногу оживает.
Некоторое время наблюдаю, как Джеймс печатает, скучая по собственному ноутбуку и гадая, над чем я работала в ту ночь, когда решила умереть. Имеет ли это значение? Я все еще не уверена.
Очевидно, что я не вернусь к той жизни. Реабилитационный центр для меня теперь на первом месте.
Перевожу взгляд на тумбочку, рядом с лампой лежит черное кольцо. Странно, вчера его там точно не было. Я ставлю бумажный стаканчик и беру кольцо. Оно холодное и матовое, ничего особенного, никаких гравировок или знаков.
Это напоминает мне о том, что моя мама оставляла мне на тумбочке, когда я была маленькой.
Она привозила мне кристаллы из своих рабочих поездок. Воспоминания о ее рассказах и кристаллах захватывают меня на несколько мгновений, прежде чем темное и надвигающееся присутствие забирает их прочь. Моя мать была гневливой, жестокой женщиной.
В школе от меня ожидали, что я буду вроде вундеркинда. Возможно, именно тогда я впервые заболела. Я обдумываю эту мысль, проводя большим пальцем по гладкому краю кольца.
— Ты принес это? — Спрашиваю я, протягивая черное кольцо Джеймсу.
Он поднимает глаза на короткую секунду, затем качает головой и возвращает взгляд к экрану.
Хорошо, это был медбрат, который приходил прошлой ночью?
Я оглядываюсь на дверь. Мне же не запрещено выходить из комнаты или что-то в этом роде. Сползаю с кровати и ставлю ноги на холодный пол. Холод от серых плиток проникает сквозь носки в ступни моих ног, заставляя меня дрожать и потирать руки.
— Куда ты идешь?
Джеймс перестает печатать и хмурится, глядя на меня. Через несколько лет эта нахмуренность повлечет за собой появление крупных морщин на его лице.
— Пойду разомну ноги. Вернусь в течение двадцати минут. — Бормочу я, одявая белые больничные тапочки и направляюсь к двери.
Джеймс ворчит, но звуки его клавиатуры снова наполняют комнату, и я понимаю, что свободна.
Пора найти того медбрата и, возможно, перекусить в кафетерии.
