Стыд перед Гришиным и всем Следственным комитетом такой, какого я не испытывала никогда в жизни. Умницу Сашу называют принципиальной. На записи она умоляет взять денег побольше. Я хочу умереть прямо сейчас.
Воды так и нет.
Я прокашливаюсь и говорю:
— Насколько я знаю, прослушку можно использовать, только если есть санкция суда. Такая была?.
Гришин поджимает губы.
— Мы не на допросе, Александра Дмитриевна. Сейчас многое зависит от того, как вы себя поведете. Если пойдете навстречу следствию — это будет учтено при вынесении процессуального решения.
Я понимаю, что вы попали в сложную ситуацию: с одной стороны офшорники, с другой — коррупционеры. Вас с Гаянэ Юрьевной прижали к стенке, и ваш выбор пал на коррупционеров. Это логично. Но что я хочу сказать: был донос. Вас не пожалели, на записи четко звучит ваше имя. И подробно обговаривается сумма.
— Я не знаю, о чем вы.
— Расскажите, пожалуйста, в какой ситуации представители «ОливСтрой» предлагали вам вознаграждение? Имя, сумма, обстоятельства.
— Он толкает ко мне лист и ручку.
Я поднимаю глаза, и он добавляет:
— Напишите, пожалуйста, объяснение.
— Форма?
— Произвольная.
Савелий, мать твою, Исхаков. Ты ведь понимал, что я могу и тебя сдать? Потянуть за собой. Ты и здесь придумаешь, как выкрутиться? Или нет?
Облизываю сухие губы и произношу спокойно:
— Если это допрос, я бы хотела увидеть повестку и вызвать адвоката. Если просто беседа, я хочу закончить ее, потому что не понимаю, зачем вы мне все это говорите.
Ни одно обвинение не предъявлено.
Пока что.
— Игорь!
Дверь, как по волшебству, открывается, и заходит Игорь со стаканом воды и чашкой кофе. Ставит все на стол.
— Спасибо. — Я пью стоя, осушаю стакан в три глотка.
— Александра Дмитриевна, сегодня ровно в семь утра Гаянэ Юрьевна зашла в фитнес-центр «Огоньки», в бассейне которого провела тридцать минут. В семь пятьдесят она покинула раздевалку с сумкой и направилась к выходу. В восемь ноль-ноль на крыльце «Огоньков» Савенко задержали оперативники, в сумке обнаружены меченые купюры.
Пока она на допросе, у нас есть шанс поговорить с вами без нервов.
Назвала ли она меня сообщницей? Если нет, приехали бы они за мной так быстро? Что было в доносе?
— Не понимаю, о чем вы, — говорю я. От страха в животе скручивается узел. Одежда становится слишком тесной, мешает дышать.
Секунд десять мы с Гришиным смотрим друг другу в глаза.
— Хорошо, я вас понял.
