Я начала работать в арбитраже, еще учась в универе, провела здесь уйму времени и прекрасно знаю ни с чем ни сравнимую атмосферу торжественности и порядка, люблю ее. Поэтому, едва переступив порог, ловлю себя на неприятном ощущении чуждости.
Сейчас все иначе.
Обычно невозмутимые приставы стоят с широко раскрытыми глазами, не здороваются первыми, а Синицын и вовсе отворачивается. Это больно.
Привычного рабочего шума нет, все вокруг шепчутся и переглядываются. Сотрудники СКР вторглись и заполнили пространство, причем ведут себя так, словно это здание теперь принадлежит им.
Когда мы проходим мимо моего кабинета, сердце сжимается. Дверь распахнута, и отчетливо видно, что внутри работает опергруппа. За моим столом незнакомый мужчина подключает к ноутбуку диск, и я всплескиваю руками от молчаливого возмущения. Еще трое в перчатках перебирают бумаги. Кристина стоит в коридоре и заламывая руки, тихонько плачет. Наш уютный рабочий мирок разрушен.
Шок.
Мне кажется, я попала в сон, страшный кошмар.
Чудится даже, что на моей голове волосы шевелятся от ужаса. Мы всегда работали четко и безукоризненно. Унижение невообразимое.
Мне до такой степени страшно, что колени слабеют, и требуется сделать усилие, чтобы сохранить невозмутимость.
— Саша! Саша, ты что-то понимаешь? Что происходит? — восклицает Кристина, кидаясь ко мне.
Я сжимаю её руки, и мы впервые в жизни обнимаемся.
— Всё будет хорошо, — отвечаю я. — Сейчас следователь мне расскажет. С тобой уже говорили?
Она кивает.
Я спрашиваю тише:
— Ты позвонила папе?
Кристина отрицательно качает головой. Я показываю глазами, дескать, надо.
Мы со следователем проходим дальше, до самого конца коридора, и поднимаемся по лестнице на этаж выше. Видимо, меня провели по моему этажу, чтобы я правильно оценила ситуацию. А может, это был круг позора?
Зал № 500 я не люблю, он тесный и старый. Но, судя по всему, именно его выделили Гришину для бесед.
Еще ничего не началось, а уже душно.
Я здороваюсь с двумя сотрудниками СК и присаживаюсь на предложенный стул.
Он тоже старый, сломанный. Спинка прогнута, и мне приходится держать спину ровно самой.
Гришин тяжело плюхается напротив.
— Ну и стулья, — бормочет себе под нос.
— Извините.
Я ловлю себя на том, что сжимаю подлокотники. Руки немного дрожат.
— Начнем. Удостоверение личности при вас?
Молча достаю из сумки паспорт.
Если Савенко арестовали, то она могла уже дать показания. И назвать меня соучастницей.
