А я уже лишилась одной крестьянки; Моревна будет второй, Татьяна, возможно, третьей, и четвертый — Егор, который не сможет удержаться от того, чтобы не «проучить дуру-бабу». Я же не брошу слов на ветер — не то чтобы я хотела править твердой рукой: иначе не выходило.
Ночью я спала беспокойно, утром не ждала никаких видимых результатов от Луки и вышла на завтрак, мучаясь от известных многим женщинам болей. Я понимала, что остается только терпеть, что никаких средств от этого не придумали, что если мне предложат что-нибудь выпить — не будет ли хуже, и старалась отвлечь себя планами на день, но стоило мне увидеть Луку — с красными от бессонницы глазами, взъерошенного, но при этом явно гордого собой, как женские муки меня моментально покинули.
В коридоре происходило какое-то шевеление, слышался голос, похоже, Кузьмы, и я села, морщась и недоумевая, но после выходки Авдотьи меня вряд ли могло что-нибудь удивить. Я заранее приняла любой исход событий, в том числе и виновность Кузьмы, и даже Степаниды — крепкая, в принципе, крестьянская баба, могла приворовывать мало-помалу без труда.
— Ввести прикажете, барышня? — осведомился Лука. — А то мне ехать пора.
— Куда ты поедешь, — вырвалось у меня. — Ночь не спавши!
— А, кормилица, лошадь-то животина умная, пущу ее по тропке знакомой, будет время и прикорнуть, — отмахнулся Лука. — Так вести?
Я кивнула, даже не гадая, кого увижу перед собой. И прогоняя мысль, что Лука мог и сам наворовать, обнаружить, что все испорчено, а теперь ловко избавиться от любого, кто был ему неугоден.
— Кузьма! — рявкнул Лука так оглушительно, что я едва не выронила ложку, и совершенно обычным тоном продолжил: — Так я и думал, что пока барин один да другой свое заберут, под шумок и схрон-то пополнится. А чего? В окошко — шасть! И шума нет, и никому не видно. А не зря караулил, барышня, ох, не зря! Только вот я бы прямо сейчас послал за урядником, потому как…
Он не договорил, а я расширенными глазами смотрела, кого втолкнул в зал Кузьма и легко поставил передо мной на колени.
Полный уничтожающей злобы взгляд, сжатые губы, вырывающийся с тяжелым дыханием воздух и ноздри, шевелящиеся, как у взбешенного быка. И связанные толстой веревкой руки и ноги.
— Прав, Лука, — я отложила в сторону ложку, отодвинула тарелку. — Кузьма? Есть кто из дворни? Ну-ка кликни живо кого за урядником.
Глава двадцать первая
Ненависть преимущественно невзаимна. Меня ненавидят, а мне решительно все равно.
