Но, несмотря на общий молчаливый неуют, я обсудила постройку мельницы. Поставить ее я планировала прямо возле реки, рядом с новым домом, соорудив небольшую запруду. У меня не было возможности транспортировать муку, не было свободных финансов на приобретение подвод и лошадей, и я предложила Павлу Юрьевичу заняться сбытом за определенный процент. Лука тут же оживился, забыв, что при барышне да чужом барине мужику рот раскрывать не положено, и заявил, что хранилище лучше строить на пригорке, как раз на полпути от места предполагаемой мельницы и равно моста.
— Там, барин, и вода по весне никогда не наступит, — важно заметил он. — А ежели еще на балках амбар возвести, то благодать — ни мышов, ни разлива.
Павел Юрьевич в первый раз оторвался от Ока и посмотрел на меня."
"— Дело говорит, — кивнула я. — Лука молодец, дурной мысли не скажет, за то и ценю.
Доброе слово и кошке приятно… Казалось бы, правдивая поговорка, если не всматриваться в суть. Лука преспокойно мог считать количество комплиментов и воротить то, что считал нужным: подворовывать, прикрывать воров, строить собственные козни и многое, многое другое.
Как еще говорят: Васька слушает, да ест… Кому мешало хорошее отношение человека, в чей карман ты засунул руку так, что он этого не замечает или не хочет замечать.
Павел Юрьевич уехал, когда уже сильно темнело, сломленный преображением Елизаветы Нелидовой и счастливый приобретением одновременно. Весь мир барина старой закалки рухнул в один солнечный день по вине чрезмерно бесцеремонной барышни.
Но он оставался деловым человеком — внешне, а какими эпитетами он меня наградил про себя, я и знать не хотела.
Понемногу, путаясь, спотыкаясь, ошибаясь — и кто-то хранил меня от серьезных промахов — я собирала картинку, находила решения, находила, черт меня побери, даже деньги! Мне бы этот талант в моей прошлой жизни — чутье на финансовый успех. В то, что мельница себя окупит, у меня почти не было никаких сомнений, потому что ни Лука не покашлял многозначительно, ни Павел Юрьевич не сказал ни слова.
Впрочем, он мог быть слишком обескуражен хваткой бывшей поклонницы тряпок и балов. Оставался граф с его мотивами, оставалась ведьма, вредившая мне, а быть может, еще кому-то, и я не чаяла услышать, что ее схватили и везут — куда-нибудь, в церковь или в тюрьму, туда, где она будет бессильна что-либо сделать.
