Но Чу Ваньнин понимал, что ему здесь не место, поэтому он не может из-за собственного эгоистичного желания вновь почувствовать тепло и доброту, отступить от принципов и нарушить главное правило первой запретной техники.
И он ушел.
Ушел, ни разу не оглянувшись назад, оставив далеко позади сладкие грезы о свободе среди рек и гор этого мира.
— Образцовый наставник Чу.
Вернувшись в свой мир, Чу Ваньнин вышел из разрыва и, быстро скрыв следы духовной силы, пошел назад. Стоило ему выйти на дорожку из серо-голубого известняка, как он увидел слугу из свиты императора, спешившего к нему с сообщением.
Это был старый слуга Лю, которого Мо Жань приставил к своей наложнице Чу в качестве доверенного слуги и помощника.
— Образцовый наставник, где вы были? Его Величество велел вас найти.
— Где он? — спросил Чу Ваньнин.
— В Павильоне Алого Лотоса.
Когда он нашел Мо Жаня, тот, закрыв глаза, сидел под решеткой, увитой цветущей глицинией. Только почувствовав, что дверь открылась, он медленно поднял голову и взмахнул рукой, подзывая его к себе:
— Подойди.
Поджав губы, Чу Ваньнин нацепил на лицо свое обычное холодное выражение и безучастно спросил:
— Не понравилось пение? Что-то рано закончилось ваше гуляние.
— Какая разница, понравилось мне или нет, — сказал Мо Жань, — Одно и то же, все мелодии и песни похожи друг на друга. Надоело.
Оправив длинные рукава, он развел руки и притянул Чу Ваньнина в свои объятья. На самом деле, он и не собирался расспрашивать, где тот находился. В конце концов, Чу Ваньнин никогда не был ручным, и ему скорее показалось бы странным, если бы тот послушно сидел в надводном павильоне и никуда не выходил.
Заставив Чу Ваньнина сесть себе на колени, он поцеловал его в щеку, после чего уткнулся лицом ему в шею.
— Этот достопочтенный только что видел сон.
— Хм?
— В моем сне… именно ты учил меня писать."
"Чу Ваньнин пораженно замер, сердце его пропустило удар. Однако Тасянь-Цзюнь так глубоко погрузился в собственные воспоминания, что не обратил внимания на его странную реакцию и продолжил говорить, не замечая искренней скорби и светлой печали собственном голосе.
— Я по пять-шесть раз не мог правильно написать один простой иероглиф, и хотя ты очень сердился, но не отказался от меня, — сказал Мо Жань. — Ты держал мою руку, за окном кружились лепестки цветов, и я видел…
Он был настолько сильно увлечен воспоминаниями о своем «сне», что даже перестал называть себя «этот достопочтенный».
На какое-то время он замолк.
