Он вспомнил, в какое место частенько ходил Мо Жань, когда только свернул на неправильный путь.
Не прошло и часа, как Чу Ваньнин стоял перед выкрашенным красным лаком и украшенным причудливой резьбой деревянным домом, над которым висела горизонтальная доска с крупно выведенным киноварью названием «Персики бессмертия собирают господ[252.1]».
Это было здание самого знаменитого в этих местах музыкального увеселительного заведения[252.2]. В это время уже была глубокая ночь, однако цветочный терем[252.3] только начал благоухать, и к нему со всех сторон стекались посетители и клиенты.
По большей части это были грузные мужчины или напудренные и нарумяненные юнцы. В этом пестром людском потоке Чу Ваньнин с его холодным выражением лица и прямой спиной выглядел совершенно неуместно.
— Добро пожаловать, уважаемые гости.
— Милости просим, проходите, у нас сегодня выступит известная артистка из Сянтаня по имени Дан, ее вокал не уступает пению Сюнь Фэнжо в лучшие годы, да и в танце она не хуже Дуань Ихань.
Всего восемьдесят монет! Восемьдесят монет за место в первом ряду… — орал во все горло стоявший в дверях юный зазывала. Проходящий мимо образованный господин из состоятельной семьи, высокомерно обмахиваясь веером, насмешливо хмыкнул:
— Надо же, столь наглая ложь. Как какая-то бездарная Дан смеет бросать вызов Дуань и Сюнь, этим истинным музыкальным богиням прошлого.
— Именно поэтому всего восемьдесят монет за представление похожей на нее красавицы. Учитывая славу Сюнь Фэнжо, за одно ее выступление даже восемьсот золотых было бы мало.
"
"— Этот убогий театришко снова разводит людей на деньги! — почесывая подмышку, загоготал проходящий мимо караульный из ночного патруля.
От шума и бессмысленных препирательств, смысла которых он не понимал, у Чу Ваньнина разболелась голова, поэтому он попросту раздвинул занавес и прошел внутрь. Здесь под рассеянным светом шелковых фонарей бурлила многоголосая толпа и царило веселое оживление. Кто-то смотрел представление, кто-то напивался, кто-то утопал в ласках густо напудренных и нарумяненных обольстительных ночных бабочек.
Актеришка, изнеженный проститут с расжигающей похоть белоснежной кожей, очень высоким голосом пел заключительную арию. На сцене пьяная наложница[252.4] красиво страдала в горах парчи и цветов. Движения и голос этого актеришки были такими плавными и скорбными, что проникшиеся зрители внизу поддерживали его нескончаемыми растроганными всхлипами и ахами.
— Хорошо!..
