Прикрыв глаза, Чу Ваньнин ответил:
— Извините за беспокойство.
После того, как она вошла, внутри комнаты послышались голоса, но по обрывкам слов было сложно разобрать, о чем шла речь.
Чуть позже женщина вышла в сопровождении следовавшего за ней по пятам молодого парня. Чу Ваньнин мельком взглянул на юного проститута по имени Жун Цзю, щеки которого раскраснелись от выпитого вина, и понял, что его профиль кажется ему знакомым. Низко поклонившись Чу Ваньнину, Жун Цзю поспешил уйти следом за содержательницей борделя.
Чу Ваньнин толкнул дверь и вошел внутрь. От обилия оттенков алого, фиолетового и лилового болезненно зарябило в глазах. В комнате не курились благовония, но очень сильно пахло вином. Подперев щеку, Мо Жань возлежал на краю плетеной кровати и расслабленно поигрывал алыми кисточками бечевы, которой был перевязан маленький глиняный кувшин с вином. Белье на не застеленной кровати также было алым, а сама постель находилась в таком беспорядке, что лучше было не задумываться о том, что на ней только что происходило.
Чужеродный этому месту, словно белоснежный ледяной айсберг, возвышавшийся посреди бурлящих вешних вод, Чу Ваньнин замер в центре комнаты, предназначенной лишь для удовлетворения плотских желаний и животной похоти.
— Хм… Учитель пришел?
— …
— Может, сядешь и выпьешь чарку вина? «Белые Цветы Груши» — хорошее вино. Наверняка никогда такого не пробовал.
— Ты пьян, — ответил Чу Ваньнин.
Наблюдая, как мужчина в белых одеждах подходит к кровати, Мо Жань расплылся в самодовольной улыбке.
Он действительно был очень пьян и, внезапно вытянув руку, нагло ухватил Чу Ваньнина за пояс, чтобы подтащить поближе."
"— Очень даже неплохо быть пьяным. Если ты пьян, то не боишься ни неба, ни земли. Ну же, давай, эта бесконечно длинная ночь — лучшее время, чтобы развлечься.
Чу Ваньнин не проронил ни слова, лишь выдернул собственными руками с чуть вздувшимися голубыми венами погруженного в дурман юного Мо Жаня из этого кричаще алого гнезда разврата.
Он действовал, как строгий и высоконравственный образцовый наставник, человек чести с безупречным поведением и манерами, и только лишь по дрожащим кончикам пальцев можно было догадаться о буре, бушевавшей сейчас в его душе.
Закрыв глаза, он прошептал:
— Мо Жань.
Так и не пришедший в себя пьяный юноша откликнулся «а», после чего небрежно и насмешливо[252.6] рассмеялся.
— Я опоздал, — хрипло сказал Чу Ваньнин.
