"
"Именно поэтому, Ваньнин… — он еле слышно облегченно выдохнул, словно скинув со своих плеч тяжелую ношу, — к тому времени, как ты придешь сюда и увидишь все это, я… уже должен буду отойти в мир иной. Я так и остался эгоистом, который думает лишь о своих желаниях, поэтому, чтобы не видеть ненависть в твоем взгляде, только перед своим уходом я осмелился поведать всю правду тебе и этому ребенку по имени Мо Жань. Прости, в тот год твой отец-наставник ошибся. На самом деле ты — самый настоящий живой человек и всегда им был.
Хуайцзуй долго молчал, прежде чем внезапно совсем охрипшим голосом он произнес последние слова, что хотел оставить в этом мире:
— Молодой господин Чу, простишь ли ты меня?
Так как он сказал «молодой господин Чу», осталось загадкой, пытался ли он после своей смерти получить прощение Чу Ваньнина или столетия спустя обращался к давно почившему Чу Сюню.
Звук прервался. Поднявшийся ветер подхватил похожие на хлопья снега бесчисленные осколки воспоминаний.
Словно пух, они парили, кружились и скользили по лицу Мо Жаня. Двести лет грешной жизни и воздаяния, четырнадцать лет счастья и скорби — здесь и сейчас всего на минуту все перемешалось…
Малыш смеется:
— Ты отвечай раз, я отвечаю раз: что расцветает в воде? Лотос расцветает, расцветает в воде.
Юноша спорит:
— Не узнав, как спасти других, как я смогу спасти себя.
И, в конце, закрытые глаза феникса и тихо оброненное:
— Тогда прощайте… великий мастер.
Все эти яркие образы наслаивались и сменяли друг друга, словно картинки во вращающемся фонаре, что с каждой минутой разгорался все ярче. Когда сияние достигло апогея, перед Мо Жанем опять появилась сгорбленная спина Хуайцзуя, в тот самый миг, когда он делал последний надрез по священному дереву шэньму.
В сгущающихся сумерках зазвонил колокол.
— Тогда так тебя и назову, Чу Ваньнин!
Голос стих. Нахлынула огромная волна, и, подхваченный стремительным потоком воспоминаний Мо Жань какое-то время просто плыл по течению, пока его внезапно не вытолкнуло из свитка на усыпанную мелким гравием землю перед входом в пещеру на горе Лунсюэ.
Внутри и снаружи свитка время текло по-разному. В этот миг мир снова окутали сумерки, лишь между небом и землей все еще пламенела полоска алой зари, что осталась от мирно скатившегося за горизонт закатного солнца.
