Сцена перед глазами Мо Жаня вдруг сильно закачалась, а потом и вовсе обрушилась, словно снесенная лавиной из осколков кирпичей и разбитой черепицы.
— Он сказал, что я могу использовать любые методы, однако, что я мог сделать? — тяжело вздохнув, сказал Хуайцзуй. — Он уже давно перестал мне доверять и, так же как и я, старательно избегал новых встреч. Кроме того, в моей душе все еще оставались сомнения, и я не был уверен, что на самом деле существует этот коварный замысел против мира. И только после того как над Цайде образовался Небесный Раскол, Ваньнин умер и был мною воскрешен, я набрался смелости и написал ему письмо.
Я много раз обдумывал, что же написать в этом письме. Я боялся изложить все как есть, потому что не знал, насколько могущественны люди, что скрываются за кулисами. Кроме того, у меня и правда не было другого предлога, чтобы искать новой встречи с ним и уж тем более я не мог принудить силой такого могущественного человека, как старейшина Юйхэн с Пика Сышэн. У меня не было ни одного шанса заставить его пойти со мной, так что, в конце концов, я решил использовать как предлог для встречи на горе Лунсюэ тот факт, что за все эти годы его духовное ядро до конца так и не восстановилось, и это, вероятно, причиняло ему сильный дискомфорт.
Однако я четырнадцать лет его обманывал, поэтому, несмотря на искренность и серьезность моих намерений, он так и не захотел довериться мне…
Эхо принесло издалека тяжелый вздох, полный нескрываемого разочарования и печали.
— Я все ждал.
Так же как и почти двадцать лет назад, когда, заточив его на горе, каждый день приходил проведать его, надеясь, что он может измениться, так и теперь я ежедневно поднимался на гору Лунсюэ в надежде, что он может вернуться. Как было бы хорошо, если бы он дал мне хотя бы еще один шанс.
Старческий голос дряхлого монаха был похож на сорвавшегося с нитки бумажного змея, плавно плывущего по ветру где-то очень далеко:
— На самом деле, зная, что мои дни уже сочтены, в конце концов, я решил изготовить этот свиток.
Я много думал над тем, что поместить внутрь него, несколько раз менял содержимое, и в итоге неожиданно для себя поместил в него те воспоминания, которые не планировал вкладывать изначально. До самого конца я так и остался слабовольным трусом и, честно говоря, я бы не хотел, чтобы он увидел этот свиток, пока я жив… мне слишком невыносимо видеть печаль и боль в его глазах. Я уже вдоволь насмотрелся на них в то время, когда ему было четырнадцать.
