— Разве у твоего учителя сердце не болит за такого хорошего ученика?
— Хуа Биньань, если тронешь его, в будущем я заставлю тебя заплатить за это!
— То есть, что бы ни случилось, сегодня образцовый наставник не намерен вмешиваться? — Хуа Биньань с улыбкой наклонился и сказал Ши Мэю на ухо. — Слышал? Между твоим спасением и запечатыванием формации, он выбрал второе.
Ши Мэй закрыл глаза, его губы задрожали, однако он не произнес ни слова.
Хуа Биньань громко рассмеялся:
— Если так, то мне по-настоящему жаль, что этот талантливый юноша когда-то поклонился наставнику, для которого чувство долга и принципы важнее жизни его ученика.
Ши Минцзин, ты и правда жалок.
Никто не ответил, лишь ветер завывал в повисшей над платформой тишине.
Может быть, оттого, что его жизнь повисла на волоске, посреди этого безмолвия Ши Мэй медленно открыл глаза и сказал:
— Учитель, простите меня.
— …
— Я знаю... вы все помните, что прежде, потворствуя своим эгоистичным желаниям, я делал некоторые вещи... и я до сих пор не знаю, правильно ли я поступал тогда или нет… На самом деле, я недостоин быть учеником Учителя, ведь в прошлом не раз мне было не под силу пожертвовать своей жизнью ради высоких принципов…
— Ши Мэй…
Стоявший на платформе Сюэ Мэн, услышав эти слова, невольно вспомнил ту ночь после смерти Чу Ваньнина, когда Хуайцзуй призвал их отправиться в подземный мир, чтобы спасти Учителя.
Тогда Ши Мэй, казалось, немного заколебался и далеко не сразу дал свое согласие.
Мо Жань же подумал о той миске с пельменями, и как впоследствии на постоялом дворе Ши Мэй вежливо извинился, признав, что та самая первая наполненная нежностью и любовью миска, на самом деле, была приготовлена Чу Ваньнином.
А что же Чу Ваньнин?
Чу Ваньнину вдруг припомнилось, как на озере Цзиньчэн Ши Мэй жаждал стать хозяином божественного оружия, и как тяжело вздохнул, когда не смог его получить.
Кроме того случая, он не смог припомнить за ним никаких грехов.
Ши Мэй всегда был мягким, безупречным и послушным. Он был похож на первый снег, выпавший в начале зимы, — такой же белый и абсолютно чистый.
Поэтому даже грязное пятнышко размером с лепесток цветка сливы на этой нетронутой белизне сразу бросалось в глаза и тревожило сердца людей.
Его ошибки, его нерешительность, его маленькие слабости и уступки собственным эгоистичным желаниям были ясно видны и незабываемы.
Но все же он был обычным человеком, а не каменной статуей или росписью на шелке, у него были свои тайные желания, чувства и привязанности.
