Тут же, слева, на деревянных носилках, поставленных прямо на землю, лежали те, кто не мог передвигаться самостоятельно.
— Ишь, и лежачих построили… — прошелестел по строю еле слышный говорок, пока выздоравливающие ровняли ряды.
— Не шутки тебе… — отозвалось в ответ.
Из-за угла хозпостройки неожиданно появился офицер. Андрей не сразу узнал в нем начальника медсанбата майора Юргенса. Он был без халата, натуго перетянут портупеей. И лицо у него как будто перетянуто было ремнями морщин и кожи, землисто-желтой от недосыпания и никотина.
Было хорошо видно, как под ней ходили желваки.
Следом за майором появились два автоматчика. Всем показалось, что они конвоировали Юргенса. Но конвой этот предназначался для другого арестованного. Он шел позади, а за ним — еще двое с ППШ. Получалось, что они вели его в «коробочке» из четверых конвойных. «Один в четырех стенах», — вдруг вспомнил Андрей наколку на тыльной стороне ладони Буры.
Это был он.
Без ремня, в изорванной гимнастерке навыпуск, он брел, приволакивая левую ногу. Забинтованная рука Буры свисала спереди, без всякой повязки. Здоровую левую он завел за спину, на арестантский манер. Голову держит низко наклоненной, так, что лица не видать."
"Вслед за конвоем из-за угла вышли еще двое военных. Один в шинели, а второй — в кожаной куртке, туго перепоясанной портупеей. Издалека Андрей не мог разобрать их знаки отличия. Но по выправке и обмундированию было понятно, что это старшие офицерские чины.
Они остановились возле края деревянной стены.
Юргенс оглянулся на них и молча замер возле лейтенанта. Тот подождал, пока конвоиры вывели Буравчика вперед. Сами они выстроились в шеренгу, на одной линии с офицерами. Получилось, что Буравчик стоял ближе всех к строю, чуть не посередине между выздоравливающими и «смершевцами».
— Солдаты! — раздался голос лейтенанта. Он говорил, выжимая все силы из своих голосовых связок.
— Ночью враг прорвал оборону наших войск южнее Лысой Горы. Фашистам удалось продвинуться в глубь наших позиций. Теперь передний край проходит у поселка Кривцы…
XVII
Было похоже, что утренняя остуда пробирала лейтенанта до костей. Но он ни за что не хотел показывать, что ему холодно. Он кричал все громче, словно пытался согреться силой своего голоса. Сизый, будто бы никотиновый, пар вырывался из его рта.
