Здесь это все не очень прогремело, потому что издавали-то вас иностранцы, а на Западе мусолили долго и с удовольствием! Защищались вы вяло и не слишком толково. Никаких стопроцентных доказательств именно вашего авторства так и не нашлось. От какой-то там экспертизы вы отказались, тем самым косвенно признав, что роман не ваш. По крайней мере, французским правосудием это было расценено именно так. Здесь тоже позлорадствовали вволю – ясно же, русский не может так писать, сразу понятно, что жулик, а не гений, по роже видно!.
. Вашей репутации пришел конец. Книга продолжает выходить под фамилией того самого талантливого литератора, а вы тихо приползли на родину. Без денег, славы и романа.
Маня докурила, швырнула окурок на мокрую мостовую. Посмотрела, нагнулась, подняла его и сунула в карман.
Алекс молчал. Змеи жалили и душили так, что внутри больше ничего не осталось – ни разумного, ни человеческого. Только клубок змей.
А он-то надеялся, что сможет с этим жить. Уговорит себя. Заставит.
Не сможет. Не уговорит.
А заставлять больше нет сил.
– Правда, некоторая накладка все же вышла! С тех пор прошло… сколько лет прошло, Алекс?
– Пять.
– За эти пять лет литератор, у которого вы как будто украли «Запах вечности», так ничего и не написал, хотя вроде пытался! Один его роман провалился, его едва продали, а другой вообще не стали печатать. И это странно, правда? И еще странно, что вы не сошли с ума. – Она пожала плечами. – Я бы сошла.
Кобра, вновь приготовившаяся вцепиться, замерла в нерешительности, и удав немного ослабил свои кольца.
…Она на самом деле все понимает?! Или ему просто очень хочется, чтобы понимала?!.
– Чем вы занимались все эти пять лет?
– Болел. Насморком.
– Вы потеряли уйму времени, черт вас побери! – вдруг заорала Маня ему в лицо, и он сделал шаг назад. – Вы могли бы написать еще три романа! А вы позволили себе раскиснуть!..
– Я больше не могу писать.
– Вранье. Вы не писать не можете! Уж я это точно знаю!
Тут он понял, что сейчас непременно заревет. Как трехлетний ребенок, который силится что-то объяснить окружающему миру – и не может.
Заревет постыдно, громко, икая и подвывая, размазывая кулаком слезы по застывшим щекам, прямо здесь, на набережной, на ледяном ветру, у нее на глазах.
И, чтоб не зареветь, он спросил какую-то глупость:
– Откуда вы знаете, что я не могу не писать?
– Оттуда, что я тоже писатель. В некотором роде. Некоторым образом.
И повернулась спиной.
Они помолчали, стоя спинами друг к другу, очень близко.
