— Что решится?
— Как — что? Только не делай вид, что ты не понимаешь!
Ася, погруженная в переживания последних дней, совершенно забыла о чувствах Эмили. Та весь учебный год только и твердила, что об Алешке Вознесенском. Ася была ее ушами и свидетелем романа. Собственно, то, что Эмили называла романом, происходило исключительно у Аси на глазах и в ее присутствии. Она слышала каждое слово, сказанное Вознесенским, и потом еще многократно была вынуждена выслушивать пересказ разговора из уст Эмили.
— Я уже взрослая, — рассуждала Эмили.
— Я не собираюсь париться в гимназии еще целый год, чтобы, как ты, закончить дополнительный, педагогический, класс. С меня хватит.
— Ты… собралась замуж?
— А почему бы и нет? — Эмили покрутилась в своем новом кисейном платьице. Она действительно была хорошенькой. В отличие от Анны Эмили хоть и была бледной и белесой, имела в облике какую-то детскую трогательность и беззащитность. Это делало ее привлекательной.
— А что говорит фрау Марта?
— Мама говорит, что Вознесенский — хорошая партия.
Он офицер, имеет влиятельную родню в Петербурге. Он может сделать карьеру.
— Но почему ты решила, что…
— Ой, Ася! Скажу тебе по секрету, я подслушала, это нехорошо. — Она быстро оглянулась на дверь и склонила голову к Асиному лицу. — Папа' говорил мама', что встретился на каком-то заседании с отцом Сергием, и тот сказал, что думает Алексея женить.
— Вот как…"
"— Да! И почему-то отец Сергий сказал об этом папа'! Теперь ты понимаешь?!
— Да…но…
Эмили оставила в покое подол нового платья, подлетела к подруге, повисла на шее:
— Ведь он прелесть, Ася! Скажи, ну признайся, он тебе нравится?
— Ну ты же знаешь, Эмили, как мы друг к другу относимся.
Я не в восторге. Мы почти враги.
— Это глупости. Это детское. И вы должны подружиться ради меня. Пообещай.
— Ну уж нет, — отстранилась Ася. — Этого я тебе обещать но могу. Уж если кто меня не любит, я того любить не могу.
— Какая ты! — надулась Эмили. Впрочем, личико ее тут же разгладилось. — Все равно, Ася! Я так жду, так жду!
Когда Ася наконец освободилась и собралась, было уже довольно поздно.
Солнце заканчивало свой моцион над Заучьем, дабы окончательно скрыться где-то за изгибом Обноры. Закат был ярко-малиновым. В Троицком овраге отчаянно пел соловей. Запах сирени к вечеру стал острее, пьянил голову. Она подошла к калитке, отворила ее, и… что-то остановило ее. Она стояла возле дорожки, ведущей в сад, и смотрела на клумбу, разбитую недалеко от кустов смородины.
