Теперь стану служить вот… в этом доме. И ты будешь жить здесь, со мной. Называй меня папенькой. Поняла?
— Да, папенька, — пролепетала девочка и попятилась в коридор.
Ночевала она в каморке няньки, вместе с сестрой Степанидой. А наутро, проснувшись, не увидела монахини. Сердце стукнуло больно, подбросило Асю на ноги. Выскочила в коридор — нет. В сени — нет! Босиком во двор, в сад — нигде нет…
У крыльца незнакомая баба в платке толкла в жестянке кирпич. Рядом стоял медный самовар.
— Что мечешься как угорелая?
— А вы сестру Степаниду не видали?
— Укатила твоя Степанида спозаранку.
И чаю не стала дожидаться.
Ася задохнулась. Как так? Не простилась! Уехала! Слезы душили, подкатывали к глазам.
— Будить тебя не захотела, — примирительно добавила баба. — А ты не реви. Помогай мне самовар чистить. Бери-ка тряпочку, макай сюда и три вот так. Вот так.
Когда новый повар семейства Сычевых вышел во двор наколоть щепок для плиты, его дочка уже вовсю натирала медный самовар тертым кирпичом.
В ту же зиму ей довелось сильно захворать.
Приходил сосед-доктор, давал микстуру, качал головой, пожимал плечами. Нянька приносила куриный бульон, но Ася не хотела есть. Ей совсем ничего не хотелось, только спать.
Один свой сон она запомнила — само собой отворилось окно, и в комнату вплыл ангел. Он был в длинной белой рубахе. Крылья за спиной доставали до пола. У ангела было женское лицо.
Ася попыталась улыбнуться, потому что ангел улыбался, но не вышло — пересохшие губы не слушались. Вдруг испугалась, что ангел исчезнет, а она так и не успеет спросить о чем-то важном!
Мешал разговор, звучащий до того назойливо, что стучало в голове.
Говорила нянька с пришедшей к хозяйке портнихой. Ася различала размытые пятна их лиц в резком свете керосиновой лампы и хотела сказать, чтобы замолчали.
При этом ангела она видела четко, даже детально, а вот няньку с портнихой — смутно, в виде двух размытых пятен. Разговор их, крутившийся возле нее самой, хоть и не понимала вовсе, отчего-то запомнила четко, чтобы потом, через время, вдруг вспомнить все до единого словечка и задуматься.
— Плоха, видать, девчонка-то?
— Плоха. Не иначе — мать к себе забирает.
— А мать у ней отчего померла?
— Да кто ж знает? Нездешние они. Сам-то у господ служил, в имении под Питером. А к нам один приехал, с дочкой. Так бобылем и живет.
— Хозяйка небось расспросила его, что да как?
— Не знаю, как фрау Марта, а я дак с ним двух слов не сказала. Он молчит все.
