Хоть вроде мужик и незлой, но молчун, никто о них ничего не знает.
— А девчонка бы рассказала.
— Она сама не знает. В монастыре росла, пока отец не забрал.
— Вона как…
— То-то и оно. Говорят, любовь с тамошней барыней имел. От нее и дочка.
Портниха почмокала губами, ее изображение стало раскачиваться туда-сюда, как игрушка ванька-встанька.
— Выходит, девчонка-то не из простых? С голубыми кровями?
— Что толку-то? Горшки-то за чужими детьми выносить? Тут хоть голубая, хоть синяя.
— А барыня-то, говоришь, померла?
— Может, и не померла.
Но может, и померла… Разговор смешался, поплыл. Асе хотелось пить, но вместо слов получался лишь слабый стон. Брала досада — для чего так жарко натопили печь? Она кричала, но нянька не слышала. Ангел шевельнулся, приблизился. От его одежд веяло прохладой. Она вспомнила — так и должно быть, ведь он зашел с мороза.
Ангел стал удаляться, а прохлада осталась. Ася начала поправляться.
Свой горячечный бред она вспомнила гораздо позже, когда подросла.
Ей сравнялось десять, когда, делая свою обычную работу — вынося ночные горшки за хозяйскими детьми Петькой и Гретой, пробегая босиком по утоптанному снегу до уборной во дворе, она вдруг отчетливо вспомнила весь разговор.
«Что толку-то? Горшки за чужими детьми выносить? Тут хоть голубая, хоть синяя!»
Это о ней! Она, Ася, — голубая кровь! Она достойна лучшей доли, чем прислуживать детям градоначальника. Ее мама — владелица богатого имения, и… никто в точности не уверен, что она умерла.
Смерть обманчива. Ася тоже умирала, но не умерла.
Все эти мысли в какое-то мгновение острыми иголками прокололи затылок. Иголочки поменьше вонзились в спину. Ноги холода не ощущали, они привыкли. Вычистив горшки снегом, девочка вернулась в дом и села причесываться.
Старая няня, которую все продолжали называть по-молодому — Маришей, кончив молитвы перед закопченным ликом Богородицы, взяла гребень и повернулась к усевшейся на табурете Асе. Когда нянька справилась с упрямыми, пытающимися закрутиться в кольца густыми Асиными волосами и сумела разделить их на пряди, девочка, глядя в зеркало поверх своей головы, спросила:
— Мариша, а это правда, что я — голубая кровь? Нянька выронила гребенку.
— Что несешь хоть?
Но Асю было не так-то просто провести. Она хорошо знала Маришу, все оттенки ее голоса, все выражения круглого морщинистого лица. И теперь наблюдала за ней в осколок зеркала."
"— Я все слышала.
