Она почувствовала, что приближается то самое состояние, когда она становится холодно-гневной, она даже фразу почувствовала на губах, которую скажет ему.
Никогда прежде — теперь ей так казалось, — ни в Закобякине, в окружении дезертиров-мужиков, ни на Украине, под дулом бандитского обреза, ни в Средней Азии, под тяжелым взглядом басмача, не было ей так гадостно и так… страшно.
Она почувствовала, что по-настоящему задыхается. Приподнялась, взмахнула руками, потянулась к окну, намертво забитому на зиму, и тяжело повалилась на пол.
Это была первая весточка болезни, которая будет напоминать о себе ей потом с упрямым постоянством, даже когда Августина нечаянно вдруг забудет о ней и решит, что излечилась. В этих внезапных удушьях был привет пережитой жизни — раскаленные пески Туркестана, посвист шашек вокруг соломенных крыш на Украине, не вмещающиеся в сердце потери.
Позже, очнувшись в любимской больнице, первым делом спросила о сыне.
— Золовка забрала, — сказал фельдшер Оносов и покачал головой: — Ну и задали вы нам задачку, Августина Тихоновна.
Такая молодая, и налицо все признаки астмы. Чем прикажете вас лечить?
Ася лежала и молчала. Она все вспомнила. И страх вернулся. Она должна срочно что-то придумать, что-то такое сказать этому «инспектору», чтобы он оставил ее в покое. Она не может грубо ответить, как собиралась, потому что — сын. Нужно сказать, что после тифа она частично потеряла слух. Да, что она плохо слышит. О, какая глупость… Он не поверит ни одному слову.
Но она должна что-то придумать, чтобы уцелеть и не стать иудой.
У нее перед глазами стояло лицо отца Сергия. Она представила его себе так ярко, что вдруг в душе наступило равновесие. И она успокоилась.
Пришла Маша с детьми. Владик уселся рядом с матерью и смотрел на нее серьезно и немного испуганно.
Августина держала его пухлую ручку в своей и жадно смотрела. Серые отцовские глаза, пухлая губа, короткий русый ежик волос.
— Мама, мы с Сережей скатали снежную бабу во дворе. Когда ты придешь посмотреть?
— Скоро, сынок.
— Инночка, милая, мы совсем уж было отчаялись, я думала — сердце. Но доктор говорит, все не так страшно.
— Маша… а где инспектор?
— Какой инспектор?
— Из детского дома. Ну, вспомни, ты его видела.
— Он, кажется, в Любим уехал, в райком. В тот же день, когда ты заболела. Зачем он тебе?
— Да так…
Она не смогла в этот раз рассказать Маше про Ивана. Потом. Теперь главное — хорошенько подумать. Ей нужно подумать.
