Подруги отправились навестить Соню Круглову. На Обноре у мельницы все так же бабы полоскали белье, скрипел под тяжестью подводы наплавной мост. По мосту шла одетая в тряпье нищенка с ребенком на руках. Нищенка ступала по самому краю моста, но натекающая под тяжестью подводы вода мочила ей ноги в лаптях.
— Нищих стало больше, — сказала Маша. — Только вот подают им теперь мало — карточки ввели, голодно. В городе создали ревком, больно грозное название. Так вот этот ревком ходит по домам и забирает все, что найдет, — зерно, оружие.
— У вас были?
— У нас ничего не взяли, а вот у Кругловых — конечно. Тут вообще, Инночка, такое творится… Арестовали кучу народу, все больше из бывших дворян, купцов, офицеров, вернувшихся с фронта. Говорят, этот ревком раскрыл заговор.
— Заговор? Кто же зачинщик?
— По слухам, один из бывших офицеров. Тебе его фамилия ни о чем не скажет, у него якобы нашли список заговорщиков и план мятежа. Так вот среди заговорщиков — купец Карыгин, ну и, конечно, полно офицеров. Есть Володины однокашники.
— Карыгин — в заговоре?
— Не только он, там еще много народу оказалось из бывшего земства, из разных партий — эсеры, кадеты, меньшевики. Ты не представляешь, что тут творилось! В уездной газетке писали, что…
— Гляди-ка, что это там?
Возле чайной толпился народ, двери были распахнуты настежь. Девушки вернулись на площадь, подошли.
— Что тут? — спросила Маша у бабы с коромыслом, в котором плавали поверх воды два ровных деревянных кружка — чтобы вода не расплескалась.
— Дак чайную у Круглова отнимают.
— Кто отнимает?
— Дак ясно кто — большевики.
В распахнутые двери чайной было видно все, что там происходит. Отец Сони, Данила Фролович Круглое, стоял у прилавка своей чайной, сложив на груди тяжелые руки, и исподлобья угрюмо наблюдал за происходящим. Двое парней вытаскивали из подсобных помещений посуду, утварь, продукты.
Мужчина в кожаной куртке диктовал сидящей у стола девушке в красной косынке:
— Миски фаянсовые, двадцать штук. Бочонок вологодского масла, одна штука.
Кружки пивные, глиняные, двадцать штук. Столы дубовые, пять штук. Лавки дубовые же, десять штук.
— Давай, давай, Ленька! Может, с моего добра-то богаче станешь, — не сдержался Данила Фролович.
Кожаный невозмутимо продолжал диктовать:"
"— Ложки деревянные, тридцать штук. Ложки алюминиевые, двадцать штук. Стаканы…
— Отольются тебе, Ленька, мои слезыньки. Помяни — отольются! — пообещал Круглов.
— А ты, дядя Данила, меня не стращай.
