Пузырь возбудился. Она схватила член и, теребя его нежными пальчиками, склонилась и взяла в рот головку его уже затвердевшего копья. Когда она начала ласкать языком уздечку, Пузырь живо вообразил, что может ощущать космонавт в состоянии невесомости. Он уже готов был выполнить «спуск», но она приподнялась и, схватив обеими руками теперь уже по-настоящему гигантский фаллос, поместила его одним махом в свое влажное и плотное лоно. Пузырь замычал, когда Куколка быстро-быстро стала подниматься и опускаться.
Он уже ощущал себя не Ильей Муромцем, а разнузданным Соловьем-разбойником. Ничего подобного он раньше не испытывал. Правильно говорят, что женщины уважают лишь грубую силу, пронеслось в голове. Ну, держись, наездница! Дальше он имел ее, как хотел, и всякий раз она извивалась в судорогах, стонала, металась… и умоляла повторить все с самого начала.
В субботу он, как говорится, предавался излишествам, перебрал спиртного и теперь, воскресным утром, валялся пластом. Стоило лишь пошевелиться, как сразу накатывала дурнота.
Короткие и резкие звонки ударили по перепонкам автоматной очередью. Междугородный, будь он неладен! Кто же это? Свои знают, что в воскресенье его можно беспокоить лишь после полудня.
– Слушаю, – бросил он в трубку, собравшись с силами.
– Я разговариваю с Михаилом Валерьяновичем Степашко?
Голова прояснилась мгновенно. Так к нему обращались только в отделении милиции, прежде чем защелкнуть на запястьях «браслеты». Он привык к своему погонялу, а привычка, как известно, вторая натура.
– Предположим. А ты кто такой?
– А я Варяг.
– Варяг?! – Пузырь задержал дыхание.
– Он самый! Нам нужно встретиться и кое о чем поговорить. Сегодня воскресенье. В понедельник приезжай в Тверь. Я тебя буду ждать в шесть вечера в ресторане речного вокзала. Вот пока и все. Да, вот еще! Тебе привет от Трубача! Ну, будь здоров.
Послышались короткие гудки. Пузырь положил трубку на рычаг.
Глава 45
Михаил Степашко, он же Пузырь, с Трубачом познакомился в известной московской тюрьме, куда угодил за вымогательство и рэкет.
Смотрящим по тюрьме в то время был Трубач. Ему полагалась отдельная камера, он свободно расхаживал по длинному тюремному коридору в мягких тапочках и теплых трениках, с воли бесперебойно поступал грев, а на столе, кроме марочного коньяка и пшеничной водки, не переводились консервированные ананасы, до которых Трубач был большой охотник.
Вольготно жилось ему в тюрьме.
