Ни для кого не являлось секретом, что Трубач был одним из тех, с кем начальник тюрьмы советовался по многим вопросам, в том числе и о судьбе некоторых арестантов. Этот тандем определял политику казенного дома. Зэки знали, что порой Трубач покидал камеру и где-то на окраине Москвы в компании с красивыми девушками предавался пьяному разгулу, стараясь хотя бы так скрасить бесцветное тюремное существование. Правда, потом пару дней он отлеживался, избавляясь от похмельного синдрома при помощи родного «Жигулевского» пива.
В эту тюрьму Трубач попал не случайно – таково было решение воровского сходняка. В последние годы там правил беспредел, и даже обычная «прописка» молодняка нередко принимала форму издевательства и заканчивалась для новичка трагически. Хуже всего было то, что первоходки сумели навязать тюрьме свой порядок. Здесь главенствовал сильнейший, а это было не по понятиям. Наглые, физически крепкие ребята посмели взять на себя роль присяжных и сурово судили новичков даже за невинные проступки.
Воры в законе всполошились лишь тогда, когда зараза беспредела этой тюрьмы перекинулась на другие тюрьмы – она стала одной из главных поставщиц петухов. В зонах для опущенных теперь отводились не углы около входа, как было прежде, а строились бараки. Кроме того, петухи-опущенные попадали в касту «отверженных» задолго до того, как им разъясняли тюремные традиции, а это опять было не по понятиям.
Петухов согнали в «пресс-хаты» – самая страшная выдумка тюрьмы. Угроза попасть в такую камеру развязывала язык самому дерзкому.
В жерновах беспредела гибла молодежь, которая со временем должна была перенять традиции законников.
Этого воры в законе больше терпеть не могли – в «крытки» и зоны были направлены крепкие смотрящие и положенцы, которым давались неограниченные полномочия сходняка.
Разместившись в тюрьме, Трубач сразу же отменил прописку, пообещав сурово наказать за ослушание. Первым, кого он покарал, оказался блатной по кличке Слизень. Он осмелился опустить семнадцатилетнего пацана за то, что паренек не проявил должного почтения и наотрез отказался прописываться.
Узнав об этом, Трубач явился вечером в камеру и на веселое приветствие Слизня раздраженно отреагировал:"
"– Не слышу почтения в голосе. И что это за дурная манера обращаться к вору в законе по погонялу. Ну-ка, повтори по имени и отчеству!..
– Трубач… С каких это пор?.. Я ведь даже и не знаю твоего имени.
– Цыц! Паскуда, умолкни.
