И подумали мы с Тирной, а чего тянуть-то? Все равно же хотели в Выселках селиться… Вот и взялись… Всей деревней нам чистить помогали. Все угли выгребли. Остатки доломали. Мы думали оба сюда вернуться, да Аништа Тирну к себе пригласила. Ретта-то съехала от них…
– К Яволку? – сердце резанула острая боль.
– В дом старосты, – кивнул со вздохом дед, – ох, уж и сошлись две стервы: Ретта да Олгана-старостиха… Спелись. Вся деревня от них воет… А Яволк не вернулся еще, и весточки от него почитай так нет.
Но слухи по деревне ходят, что совсем сгинул. Реттку уже за глаза вдовой соломенной кличут…
Сгинул… я всхлипнула, слезы сами катились по щекам, а в груди горело огнем… сгинул..
– Ох, внучка, – дед прижал меня к себе, – не стоит он слез твоих, Лола. Ох, и не стоит…
Глава 22
Весь день все валилось из рук. Я не могла ни есть, ни пить. Перед глазами вставали те самые счастливые моменты в моей жизни, когда мы были вместе. В груди жгло от боли, на глазах стояли слезы.
Я старалась не показывать, как мне плохо, но ничего не получалось. Я старалась вспоминать, как Яволк меня предал, как кинулся с мечом на моего сына, но это воспоминание вызывало совсем не те чувства, которые должно было бы вызывать.
Домочадцы ходили вокруг меня тихо, стараясь не мешать, дать время пережить острую боль от потери любимого мужчины.
Я верила, что он жив. Но раз Ретта переехала в дом старосты, как невеста Яволка… значит бесполезно делать вид, что между ними ничего нет или не будет.
Для деревни это очень серьезный шаг. Теперь Яволк не отвертится от женитьбы.
К ужину вернулся из дворца Петька. И я видела, как улыбка исчезла с лица моего сына, когда он увидел меня, замершую с ножом на куском сыра, которые надо было нарезать на стол. Алгана с Залерой отправили меня домой, потому что к вечеру я совсем не могла ничего делать. Сидела, замерев, под коровой с подойником, как будто бы забыла, для чего я, вообще, к ней пришла.
– Мам, – обнял он меня, делясь теплом любви, – ты чего? Ну, наплюй ты на него. А то ишь нашелся какой прынц… ты тут страдаешь, а он про тебя и думать забыл.
Петькино сочувствие, его по-детски жестокие слова пробили брешь в стене, которую я возвела в своем сердце. Я длинно всхлипнула, выронила нож и больше не могла сдерживать слезы, они катились по моим щекам и капали на сыр, на стол и на пол…
– Мам, прости! – ахнул Петька.
