Когда он ее отпустил, Талила что-то прохрипела. Затем раздался тихий щелчок, на который никто не обратил внимания.
— Что? — Император сдавил пальцами ее подбородок. — Что ты там бормочешь?
— Мне нравится, — Талила сверкнула диким, безудержным взглядом, в котором вспыхнуло пламя. — Мне нравится, что ты сдохнешь сегодня.
Мужчина инстинктивно отшатнулся и открыл рот, чтобы закричать. Самураи, слыша каждое слово, каждый всхлип, опрокинули ширму.
Но было уже поздно.
Талила подняла руки, с которых на татами соскользнули жалкие остатки кандалов.
И спальню охватил огонь.
И треск пламени поглотил последний крик Императора.
Глава 32
Его привязали к лошади, словно мешок с рисом. Так крепко, что он едва мог шевелиться. Мамору отчаянно бился и пытался разорвать широкие кожаные ремни, которые сдавливали ему спину, руки и бедра, но они лишь сильнее впивались в его тело, оставляя вдавленные, длинные отметины. Под конец он выбился из сил и рухнул на лошадиную шею, чувствуя, как под копытами сотрясается земля.
Дворец Императора и войско остались далеко позади.
Как и его жена.
Он ждал стрелы в спину и был удивлен, что ее не получил. Но Талила слишком сильно была нужна его младшему брату, и одна только мысль приводила Мамору в бешенство, заставляла содрогаться всем телом."
"Он привык к боли от ранений или во время пыток. Но к тому, чтобы сердце раздиралось на части, чтобы не хватало воздуха в легких, чтобы ребра сдавливали огненные тиски — к такому он не привык.
Талила пожертвовала собой, чтобы его спасти.
Это убивало.
Хотелось кричать, но он не мог. Он закрывал глаза и видел жену — как она стояла в том проклятом зале, как говорила, как смотрела... Кожа на щеке горела от ее последнего прикосновения, и Мамору рычал, потому что грудь разрывалась от нахлынувших чувств.
Как она могла?! Как посмел полководец Осака ее отпустить? Как она посмела ослушаться его прямого приказа? Почему подумала, что его жизнь — важнее ее?
И даже ненавидимый образ Императора померк в его сознании.
Всем, совершенно всем завладела сейчас Талила, и о младшем брате Мамору вспоминал лишь только как о препятствии на пути возвращения к жене.
Он был зол и растерян и временами захлебывался от собственного бессилия и ярости. Вина давила на плечи сильнее любых ремней: за то, что попался, за то, что не уберег, за то, что жена была вынуждена сделать то, что сделала, потому что он был слаб.
