Конечно же, это сказывалось на скорости, войско теряло темп, и они покрывали — в лучшем случае — две трети от запланированного расстояния.
Талила бы расстраивалась и корила себе, если бы у нее оставались силы, но тошнота выматывала ее до предела, и к вечеру она с трудом держалась в седле, мечтая о том сладком моменте, когда тряска прекратится, и она ступит ногами на твердую землю. А помимо собственного чувства вины ее всюду сопровождал пристальный, въедливый взор полководца Осаки.
Она даже подумывала запретить ему на нее так смотреть, но не решилась.
Знала, что он не подчинится, и знала, что не сможет его никак наказать.
На пятый день они заметили на горизонте тот самый столб дыма, возвещавший о приближении всадников. Дозорные донесли, что к ним двигался отряд из двух дюжин человек с императорскими знаменами. И Талила даже не удивилась, когда заметила среди них знамена советника Горо.
Лишь сильно насторожилась.
— Нужно остановиться и занять укрепленные позиции, — сказал полководец Осака, когда они вдвоем выслушали доклад дозорных.
— Да. Встретим их после той низины, — Талила махнула рукой, — они будут вынуждены подниматься наверх, и мы будем довлеть там над ними.
Они так и сделали, но прошло еще не меньше двух часов, когда отряд советника Горо приблизился к ним на расстояние, с которого хорошо слышался топот копыт и лошадиное ржание.
Ни Талила, ни полководец Осака не говорили об этом, но оба не могли не думать, что появление советника Горо не сулит им ничего хорошего.
«Я не буду ему верить, — пообещала Талила сама себе. — Я не буду ему верить, что бы он мне ни сказал».
Но даже она не была готова к тому, что советник Горо ей покажет.
Катану Мамору.
И его обрубленные под корень волосы, перевязанные грязной веревкой.
— Теперь вы готовы меня выслушать, госпожа Талила? — спросил советник Горо, вдоволь насладившись вязкой, липкой тишиной, когда повисла с того мгновения, как он бросил им под ноги свои дары.
У нее свела горло такая судорога, что Талила не понимала, как умудряется дышать. Словно завороженная, она смотрела на катану и на волосы, что валялись на земле перед ней, и мысленно била себя по рукам, потому что хотела шагнуть и поднять все это, прижать к груди... Боль, поднимавшаяся изнутри, разрывала сердце на части, выламывала и дробила ребра, скручивала судорогой желудок.
