Если он начнет проигрывать, а Талила захочет отступиться от плана. Если придут вести о его гибели... О сокрушительном поражении, которое он принял от Императора...
Полководец Осака вновь кивнул и повел плечами. Хотел бы он знать, как сможет остановить госпожу, которая в своем упрямстве давно сравнялась с господином. А, быть может, даже превзошла. Мамору не замечал этого лишь потому, что ему Талила подчинялась безоговорочно и неукоснительно. Но она не слушала никого, кроме него...
— Лучше вы не проигрывайте, господин, — Осака, не сдержавшись, фыркнул.
И каково же было его удивление, когда он услышал раскатистый, громкий смех Мамору.
— Я постараюсь, — заверил он все еще с улыбкой.
Когда Мамору вернулся к шатру, Талила уже не спала. Она ждала его снаружи, с отсутствующим видом поигрывая катаной: перебрасывала меч из руки в руку, крутила его в ладони под разными углами, стучала пальцами по острому лезвию, любовалась редкими лучами, что отражались в его гладкой поверхности.
..
— Пора? — спросила она, оставив свою забаву, едва услышала его шаги.
Он молча кивнул. Талила вдруг осунулась и втянула голову в плечи. Движения мгновенно стали суетными, каким-то рваными, незаконченными. Она хотела убрать катану в ножны, но застыла посередине, посмотрела на Мамору и открыла рот, чтобы что-то сказать, и вспомнила, что так и не спрятала меч, и вернулась к нему...
Ее руки мелко-мелко тряслись.
Мамору подошел к ней и порывисто обнял, притянул к своей груди, и Талила застыла в его руках неживой статуей, часто, тяжело дыша.
— Поклянись, что вернешься, — потребовала она, когда смогла что-то сказать.
— Клянусь, — послушно отозвался он, раз за разом проводя ладонью по ее затылку.
Он хотел запомнить ее всю. Вбить себе в память, на подкорку разума, чтобы она была рядом с ним все то долгое время, что им суждено провести порознь... Запомнить ее запах, ощущение ее волос в своей руки, тепло ее тела, гладкую кожу на лице, вкус ее губ.
..
Но у них не было времени на долгое прощание, и потому Мамору вскоре отстранился и отступил. Талила проводила его тоскливым взглядом, но не посмела удержать. Она и так порой стыдилась той отчаянной, болезненной силы, с которой она за него цеплялась. Словно он за несколько дней стал для нее всем миром.
— Ты поклялся, — проговорила она, неотрывно смотря на него.
В ее голосе звучали слезы, но глаза были сухими.
Губы Мамору дрогнули в улыбке.
