Сама отвожу взгляд в стол. — Начнём? — переводит тему, кивая на диван, над которым выставлен свет.
Киваю, спрыгивая со стула.
— Можешь переодеться за ширмой, — указывает мне направление, а сам подходит к металлической вешалке, где висят наряды.
— Эм… — я была не готова к тому, что придется переодеваться. Хотя должна была об этом подумать. Артур снимает с вешалки бежевый шёлковый пеньюар с запахом и протягивает мне. — Обуви не надо. Будешь босая и волосы распусти, — задумчиво произносит он, словно уходит в себя.
Беру пеньюар и скрываюсь за ширмой. Халат непрозрачный, но очень тонкий.
Ну, в этом же нет ничего критичного?
Пеньюар длинный.
Запахиваю его плотнее, завязываю на талии пояс, аккуратно складывая свои вещи на стул, и выхожу, чувствуя ногами холодный пол.
Артур уже настраивает камеру, на коричневой коже дивана небрежно раскидана белая шёлковая простыня, со спинки свисают чёрные длинные жемчужные бусы. И я только сейчас замечаю в напольной вазе возле дивана букет из свежих чёрных орхидей.
Сглатываю.
Артур оборачивается ко мне, удерживая камеру в одной руке, протягивая мне другую. Взгляд спокойный, но глубокий, дыхание ровное. А моё рвётся, словно не хватает кислорода.
Это просто фотография, искусство. А он художник. И я хочу, чтобы в Берлине он произвёл впечатление.
Решительно протягиваю Артуру ладонь. Он тянет меня к дивану, его пальцы сильнее смыкаются на моем запястье, словно хочет почувствовать мой учащенный пульс.
— Присаживайся.
— Как?
— Как хочешь, просто садись, как дома.
Словно очень устала и хочешь расслабиться, — его голос становится более властным, уверенным и одновременно гипнотизирующим.
Опускаюсь на диван, откидываясь на спинку. Сжимаю ноги, поскольку полы шелкового халата соскальзывают с ног. Расслабиться не получается, дышу глубоко. Из меня плохая модель. Отвратительная. Не знаю, что он во мне нашел.
Наблюдаю, как Артур обходит диван вокруг и снова возвращается ко мне.
— Ты слишком контролируешь себя. Дыши ровно, в такт музыке, — просит он.
А музыка очень медленная и тягучая, и я стараюсь дышать также.
— Искусство, Аделина, начинается, когда заканчивается контроль. Тебе ни о чем не нужно думать, весь контроль будет у меня. Просто делай все, что я прошу.
Он присаживается передо мной на корточки. Наши глаза оказываются на одном уровне. И я тону в его синем взгляде. Никогда не видела таких глаз."
"— Закрой глаза, — велит он мне. И мои веки послушно опускаются.
