Как бы раздумывая, он все же наклонился к покойной и дотронулся до ее руки. Что-то шепнул, попытался улыбнуться, но получилось некрасиво, криво. Максим быстро вышел на улицу.
В крематорий ехали в одном автобусе.
Алла снова болтала с подругой. Аллин муж спал, прислонившись к окну. Пожилая пара тоже дремала, положив головы на плечи друг друга. Маша, откинув голову и открыв рот, периодически всхрапывала, но тут же просыпалась и испуганно оглядывалась.
Софья и Аля сидели рядом, Аля держала ее за руку. Оля сидела вместе с Максимом и тихо о чем-то говорила.
Гроб с Мусей стоял в конце автобуса, подрагивая на ухабах и кочках.
В крематории все закончилось быстро, в несколько минут.
– Конвейер, – шепнула Оля. – Ну и правильно, нечего снова-здорово.
Все с облегчением вышли на улицу, на свежий морозный воздух, уступив место следующим провожающим.
Алла курила и приглашала всех «помянуть маму» в кафе неподалеку.
Маша осуждающе пробухчала:
– Ишь, в кафе ей! А дома накрыть, по-людски?
Софья от предложения отказалась:
– Спасибо, мы сами, все приготовлено.
Извини, Алла, но мне тяжело. Да и вообще хочется лечь.
Уговаривать Алла не собиралась и, кажется, даже обрадовалась. Аля видела, как она подошла к сыну и что-то стала ему выговаривать. Максим затушил окурок ботинком и подошел к Софье, что-то спросил. Аля видела, что он смущен.
– Разумеется, – услышала она Софьин ответ. – Ты мог бы не спрашивать.
«Он едет к нам! – догадалась Аля, стесняясь своей радости. – К нам, домой, мы будем вместе!»
Оля с усмешкой глянула на подругу.
Вошли в дом, и женщины принялись хлопотать. Стол был скромным – стопка поминальных блинов, деревенских, на дрожжах, толстенных, дырчатых и кисловатых. Миска с крупно покрошенным винегретом, Машино творение. Селедка, толсто нарезанная колбаса и отварная картошка.
Бутылка кагора, естественно, принесенная Машей, и бутылка водки – из Софьиных запасов.
Сев за стол, все поняли, что здорово проголодались. Не чокаясь, выпили за светлую память Муси.
Аля, вытаращив глаза, увидела, что Оля тоже выпила водки.
Максим ел много и жадно, Софья с жалостью смотрела на него.
В конце поминальной трапезы всем стало понятно, что Максим здорово пьян. Он обвел глазами собравшихся. Глаза были мутными, больными, несчастными.
– Ну все, – обреченно проговорил он. – Теперь я остался один. И никому я больше не нужен.
– Иди, парень, ложись! – сказала Софья. – Да и я лягу. Устала. День был тяжелым. Вместе с Муськой я похоронила и свою молодость.
