Еще Софьины папиросы, две бутылки армянского коньяка: «Это нам с Муськой для сосудов».
Маша грузила вещи и ворчала:"
"– Собрались как на зимовку!
Софья села впереди, Аля устроилась сзади. День был теплый и безветренный, на голубом небе сияло летнее солнце, леса, стоящие вдоль дорог, зеленели молодой, яркой зеленью, и вообще все было прекрасно! Каникулы, ура! А впереди еще море.
Доехали за час, ерунда. Въехали в большой зеленый поселок, такой зеленый, что были видны только крыши домов, все остальное утопало в густой свежей зелени.
Остановились у серого, сто лет не крашенного забора.
Калитка сиротливо болталась на нижней петле.
Выгрузили багаж, и Софья закурила.
– Подыши, – велела она Але, – а я пока немного приду в себя.
Аля присела на березовый пенек. Стояла оглушительная тишина, какая бывает только в лесу. Где-то неподалеку раздался размеренный стук топора. Совсем близко, на соседнем участке, заплакал грудной ребенок, и все затихло.
По обе стороны от дорожки, ведущей к дому, склонялись густые кусты жасмина, над ними жужжали пчелы.
Пахло невероятно. Наконец показался дом – двухэтажный, старый, некрашеный, как и забор, слегка осевший, с покосившейся на правый бок террасой. Окна террасы были распахнуты.
Поднялись по полусгнившему, кривому крыльцу, и Софья громко крикнула:
– Муся, ну где ты? Встречай гостей!
Тишина.
Никто не появлялся. Софья решительно толкнула дверь в дом и кивнула Але:
– Пошли. А то будем ждать до второго пришествия.
В комнате Аля присела на край дивана и огляделась. Софья пошла искать подругу.
«Кажется, нас никто не ждет, – подумала Аля. – Вдруг еще и попросят. А так не хочется уезжать из этого райского места!»
На террасе стоял большой овальный обеденный стол, покрытый старой полустертой клеенкой, и несколько венских стульев. На столе одиноко притулилась сахарница с отбитой ручкой и торчащей ложечкой, граненый стакан с мутноватой водой, пепельница, полная окурков, карандаш со сломанным грифелем и плошка с засохшим вареньем.
Над плошкой лениво, медленно кружилась оса.
Дверь отворилась, и на террасу вошла Софья с ярко-рыжей высокой старухой в открытом цветастом сарафане.
– Моя внучка, – кивнула на Алю Софья. – Аля, Алевтина.
Рыжая старуха улыбнулась, и ее глаза цвета спелого крыжовника, неожиданно молодые, яркие и веселые, радостно загорелись.
Принялись обустраиваться – Софьина комната на первом этаже, Алина на втором.
