Он очень старался помочь своему Галчонку, хотя с его руками (как говаривала Софья, «руки из жопы растут, сиди и не рыпайся») – это было непросто. Руки и вправду всегда были неловкими. А уж теперь, с этим чертовым Паркинсоном…
Галочка его прогоняла:
– Лева, поставь веник на место! Левушка, кастрюлю тебе не отмыть, и не старайся!
Ни про какой сценарий разговора не было – его дрожавшие руки и ее правая, полумертвая.
После долгого и упорного, до скандалов, Галочкиного сопротивления наняли домработницу.
А в августе уехали в Плес, в санаторий.
Волга, крутые берега, песчаные пляжи. Леса, грибы, ягоды. Местные сливы и яблоки, купленные у бабулек. Вяленая рыбка, рыбка копченая. Красота!
– Мы еще поживем, родная, – шептал Лев Николаевич, обнимая Галину по ночам. – Еще поживем, любимая! Ты же мне веришь?
Галочка, уткнувшись лицом в его плечо, сладко посапывала.
– Спокойной ночи, – шептал он, осторожно целуя пухлое, рыхлое плечо. – Спокойной ночи, любимая.
Галина Ивановна умерла через три года – в одну минуту, слава богу, без мучений.
Тут же вызванная «Скорая» констатировала смерть – предположительно от мозгового кровоизлияния. Но точно покажет вскрытие.
– А можно… не вскрывать? – тихо спросил он.
– Положено. Скончалась-то дома, – равнодушно ответил доктор. – Такие правила. А вам-то что? Пусть вскрывают. По протоколу.
– Справку выписал? – Добрынин поднял на него глаза.
Тот кивнул.
– Ну и давай, лепила! Вали.
Откуда всплыли эти слова? Откуда? Сто лет он не слышал их и никогда не произносил.
Да и какая разница? Теперь у него не было Галочки.
А значит, и кончилась жизнь.
О Галочке он мог говорить бесконечно, об их любви и счастливой жизни. Про сына не сказал Але ни слова. Боль? Чувство вины?
Анну он почти не помнил, все было тогда сумбурно и плохо, все падало в пропасть. И как невестка ушла, прихватив ребенка, он, считай, не заметил. Кажется, его тогда вообще не было дома. И снова говорил о покойной жене, об их любви, о счастливых годах. Плакал. Но на жизнь не жаловался.
Есть помощница, хорошая женщина, приходит два раза в неделю, как-то справляются. На улицу дед не выходит – боится упасть. И дома боится – да делать нечего. В хорошие дни сидит на балконе, любуется на рощу. А так – телевизор. Ужасно, конечно, но читать тяжело – глаукома.
Просидели они долго, до самого вечера.
Провожая Алю, Лев Николаевич спросил:
– Ну что? Еще раз увижу тебя?
– Почему «еще раз»? – удивилась Аля. – Буду приезжать часто. Если вы, конечно, не против.
