Стервец, если по правде. Избалованный и нахальный. И кто виноват? Он, Лев Николаевич? Нет, извините. Он трудился, зарабатывал на их красивую жизнь. Он был занят. Виновата Софья Павловна, мать, прожигающая жизнь и получающая удовольствия. А воспитывала сына Маша, дура деревенская.
Он всю жизнь пытался заслужить любовь жены. Вымаливал ее благосклонность. Каждую ночь вымаливал, дрожа от волнения. А она отворачивалась от него, будто от скользкой, холодной жабы. И, не стесняясь, вздыхала с облегчением, когда все заканчивалось.
А заканчивалось все быстро, в момент. И так было только с ней, с любимой женой, потому что он был полон страха и унижения и все понимал.
Ах, какое же было счастье, когда он понял, что разлюбил Софью! Он даже запомнил этот день – открыл глаза, посмотрел на нее, спящую, и… не почувствовал никакого желания. Да что там желания – брезгливость и отвращение, вот что он почувствовал, глядя на растрепавшуюся и припухшую после сна жену. Долго, минут десять, внимательно смотрел на нее, проверяя себя.
О, это новое, незнакомое и такое упоительно-радостное чувство. Ни-че-го! Рядом лежала не мечта всей его жизни, не его божественная Сонечка, не его радость и счастье, не самая желанная женщина. Нет. Рядом, на соседней подушке, лежала тридцатидевятилетняя баба, опухшая ото сна, с полуоткрытым ртом, из которого подтекала тоненькая струйка слюны. Обычная баба, с морщинами возле губ и сеточкой под глазами.
Убедившись, что все это именно так, он радостно вскочил с кровати, подошел к окну, потянулся со счастливой улыбкой.
Чуть не запел от радости: все закончилось! Конец многолетней муке, бесконечному унижению, страхам, неожиданным эрекциям. Все ушло, как не было! Он свободен! Он свободен, он больше не раб!
В ванной, перед зеркалом, наяривая зубной щеткой с импортной пастой «Сигнал», сладкой и ароматной, как конфета, он в полный рот улыбался и даже напевал что-то под нос.
Теперь все будет по-другому, совсем по-другому. И он станет другим.
Другим он не стал. Да и прежняя, постылая и унизительная семейная жизнь, по сути, не изменилась.
Жена была по-прежнему высокомерна, холодна, саркастична.
Не упускала возможности уколоть, подколоть, сделать больно.
Только теперь ему было на это решительно наплевать, он только посмеивался. На него больше не действовали ни ее чары, ни оскорбления.
Бабы? Да были они и до того – в командировках, на премьерах в провинциях. Цеплял кого-то – на раз, на пару дней, на месяц, на большее не было ни времени, ни желания.
