Да и зачем? Я-то, мое-то поколение, конечно, знало. Знаешь, сколько пострадало людей? А дед твой? Боялся, как бобик, трясся у двери, заслышав шаги – ни к нему ли? А я была спокойна – чувствовала, что его не возьмут. Зачем? Он-то – певец режима, горячий поклонник партии, прославляющий ее славные дела. Приспособленец, одним словом.
– Ну не все же бойцы, ба. Не все революционеры и диссиденты, – осторожно возразила Аля. – Их вообще единицы. А человеком движут страх и любовь к жизни.
– И еще любовь вкусно пожрать, хорошо выпить, надеть импортные ботинки и увешать квартиру всяким говном, – зло усмехнулась Софья.
Аля еле сдержалась, чтобы не сказать, что ба тоже пользовалась всем этим. Слава богу, сдержалась. Ба слабела с каждым днем и мучилась с давлением. Еще не хватало скандала.
* * *В июне, перед самым дипломом, в прекрасный, погожий и солнечный денек ба открыла дверь не в настроении.
– Что-то случилось? – сбрасывая туфли, спросила Аля. – Опять давление подскочило? – Она с испугом посмотрела на бабушку."
"– Подскочит тут, еще бы не подскочить.
Дед твой звонил. Как думаешь, с хорошими новостями?
Аля мыла руки и не комментировала.
– Овдовел он, – из кухни крикнула Софья. – Умерла его любимая Галочка. Нюнился с полчаса, сопли развешивал: – «Соня, так тяжело! Соня, как мне теперь жить! Соня, я совершенно один!» Вот не понимаю, просто не понимаю этого человека. Я сына потеряла. Единственного сына. А ты мне про свое одиночество и чужую, почти незнакомую старуху. Ну умерла – царствие небесное. Судя по всему, хорошая была женщина – если столько лет с ним возилась.
Соболезную, выражаю сочувствие. Но я-то при чем? У меня две груди оттяпали – где ты тогда был? А-а, вот именно. Две груди и единственный сын. И я, заметь, разжалобить тебя не стремилась и звонить тебе не звонила. И в трубку тебе пузыри не пускала. Нет, ну как тебе, а? Аль! Ты меня слышишь?
– Слышу, – ответила Аля, выйдя из ванной. – Чайник вскипел?
А через пару минут, уже за столом, жуя бутерброд, спокойно сказала:
– Ба, ну он же мужик! Они все такие.
Ну растерян, расстроен, испуган. Ведь остался один. Ты сама говорила, что мужики жуткие трусы. У него ведь никого, да?
– Кто мужик? – рассмеялась ба. – Это ты о ком, Аля? О Льве Николаевиче? Ну ты меня развеселила! Ты предлагаешь мне его пожалеть? Да он просто сбежал под ее толстую жопу – спрятаться, пригреться! В сиськи ее здоровые уткнулся. А я была тут, одна! Без сына и, кстати, без сисек. И это такая обида, Аля… И она никогда не пройдет.
