Только книги, умные, честные, глубокие, заставляющие думать и размышлять, задают жизненный вектор. Ей казалось, что литературные пристрастия очень много говорят о человеке. Например, поклонник Достоевского – человек рефлексирующий, нервной и тонкой организации, вечный страдалец и «недоволец» происходящим. Даже в любви, в лучших ее проявлениях, он чаще всего невыносим.
Льва Толстого Аля любила и представляла себе тех, кто любит его так же, людьми страстными, рассеянными, сентиментальными, вечно стоящими на распутье.
А вот те, кто не расстается с томиком Чехова, ее любимейшего, обожаемого Антоши Чехонте, определенно ироничны и способны к самоиронии. Они в меру циничны, тонко чувствуют, способны на яркие чувства, при этом не забывают думать о себе.
Поклонник Гоголя – это определенно неврастеник. Он недоверчив, способен разглядеть красоту, увидеть ее там, где не видят многие. Саркастичен, честолюбив, очень раним.
А вот преданные читатели Тургенева, как правило, не в меру романтичны, склонны к пессимизму и яркому, неожиданному проявлению чувств.
Они самолюбивы, крайне обидчивы, циничны, но при этом готовы на жертвы ради любви.
Читала Аля запоем – Трифонов, Астафьев, Быков, Васильев. Упивалась каждым словом, слогом, предложением. В институте ходили по рукам перепечатанные, самиздатные книги. Давали их далеко не всем, но Аля Добрынина имела репутацию честного человека. Так удалось прочесть и «ГУЛАГ», и Шаламова, и Платонова, и Зиновьева.
Потрясение было огромным. Ей казалось, что перевернулся весь мир, вся вселенная.
Ночью лежала без сна и смотрела в потолок, по которому проезжали узкие полоски света от редких машин.
За окном гудел ветер, шумел дождь, со скрипом качался старый фонарь, в последнее время без лампочки – лампочки били местные хулиганы.
А она лежала и думала. Как люди смогли все это пережить? Выжить, выстоять, не сломаться? Как смогли вернуться в прежнюю жизнь? Те, кому суждено было вернуться? Как это вообще возможно? То, о чем писали Солженицын и Шаламов, – это какое-то адское, дичайшее преступление против человечности! И неужели это никогда не обнаружится, это не предадут огласке и, вполне возможно, забудут об этом? Нет, невозможно.
Невозможно, неправильно, страшно.
Несведущие должны, обязаны узнать правду, какой бы страшной она ни была, чтобы это не повторилось. Никогда!
Ба, увидев на столе самиздат, усмехнулась:
– Не знала? Ну правильно, откуда тебе было знать? Не знала, и слава богу.
