А я… Я барахло бесхарактерное! Ну ты и сама знаешь! И как мы с тобой, а? Такие разные, а самые близкие? Да и вообще, я плохая девочка, и это ты тоже знаешь! И чему ты удивляешься? – Она рассмеялась.
– Я… – Аля закашлялась. – Я, Оля, удивляюсь многому. Но больше всего… – Она замолчала, не решаясь сказать. Но все же взяла себя в руки и продолжила: – Но больше всего удивляюсь тому, что ты сделала.
Оля привстала на локтях и с нескрываемым удивлением уставилась на подругу.
– Господи, да что еще я такого сделала? Валяй, не томи.
Какое еще преступление века я совершила? Знаешь, у меня после наркозов с памятью плохо – может, чего упустила?
– Не ерничай. В общем, Оля, у бабушки пропали сережки. Золотые сережки с разноцветными камушками. Да ты и сама знаешь.
Резко сев на кровати, Оля вытаращила глаза."
"– Я? Украла у твоей бабки серьги? Вы что там, спятили? Какие серьги, Алька? Какие камушки? Да я… – Оля задохнулась от возмущения и обиды, слезы брызнули из глаз. Она резко встала с кровати, покачнулась, ухватилась рукой за спинку и побледнела.
Снова села и заплакала, уронив лицо в ладони. – Я, – бормотала она, – украла? У тебя, у своей лучшей подруги? У Софьи, которая мне как родная? Когда вы меня приютили? Я воровка? Как Нинка? Я украла? – Оля подняла зареванное лицо. – Да как ты могла! Как вы обе могли? Я какая угодно – врунья, лентяйка, бездельница, охотница за мужиками. Но чтобы я украла? Вы спятили, Алька? Да как вы могли!
Аля сидела как прибитая, не в силах сказать ни слова. Рот открывался, как у рыбы, руки тряслись, мысли путались, хотелось вскочить и убежать от стыда.
– Да пошли вы! – яростно закричала Оля. – Пошли вы обе, благодетельницы херовы! Особенно ты, Аля Добрынина! Святая, да? А я нет! Но я не воровка, слышишь? Я чужого сроду не брала! Даже когда мне нечего было жрать, слышишь? Давай, вали отсюда! И чтобы никогда, слышишь? Никогда я тебя не видела и о тебе не слышала! И бабке своей передай – пошла она на …! Мать Тереза! Ладно ты, ты у нас дурочка. А бабка твоя святой никогда не была, слышишь? Перед тобой святую корчит, а сама…
– Замолчи! – крикнула Аля.
– Не смей о ней так! Она для меня самая лучшая!
– Для тебя – безусловно! – саркастически рассмеялась Оля. – Только, Алечка, сколько ей лет? Ну, твоей святой Софье Павловне? Дай-ка прикинуть… Семьдесят пять?
Аля молчала.
– Так вот, дорогая. В семьдесят пять, если тебе неизвестно, бывают провалы в памяти. У моей мамаши, кстати, они случились гораздо раньше.
