По плечам рассыпались давно не мытые белокурые волосы.
Ильза Краузе была неплоха собой. Худощавое лицо, вздернутый нос, покрытый копотью, запавшие, но все еще красивые глаза. Впрочем, в данный момент в них не было ничего мечтательного или романтичного.
Ильза сочилась злобой, тряслась, в отчаянии царапала землю. Если бы ненависть могла убивать, то капитана Никольского уже не было бы на свете. Она испытывала боль, бедро ее кровоточило, но ненависть была сильнее.
— Будь проклят! Ты кто такой? — прохрипела Ильза, кусая губы.
— Сволочь, скотина, русская свинья, грязный вонючий червь!
— А зачем тогда спрашиваешь, если все про меня знаешь? — Он поднял пистолет, направил ствол ей в лоб. — Ладно, знайте, фройляйн Краузе, что я сотрудник советской контрразведки, капитан Никольский.
Она оскалилась, обнажила хищные, идеально ровные, но все же прокуренные зубы."
"— Ты знаешь меня. Сможешь вот так убить женщину?
— Ты не женщина.
Она поняла, что сейчас произойдет, и гневно завопила, но он уже выстрелил ей в голову.
Именем всех ею замученных! Треснула симпатичная головка, потекло на землю жидкое содержимое. Оно у всех, как ни странно, одинаковое.
Капитан доковылял до скрюченного тела, лежавшего на обочине, опустился на колени. Не уберег себя товарищ старший лейтенант. Столько бед одолел, а вот с бабой сплоховал, подвела интуиция, жалость сослужила плохую службу.
Удар ножом был мастерским. Он вспорол живот, порвал внутренности. Виталька умер практически сразу, только и успел свернуться в позу зародыша.
Перед смертью он закрыл глаза, но лицо его осталось перекошенным.
Никольский уселся по-турецки на проезжую часть и тупо смотрел на мертвого друга. Впрочем, скоро он успокоился, вспомнил, что должен делать. Капитан вынул обойму из пистолета. В ней остался один патрон. Второй был в стволе. Да, много не навоюешь. У Ильзы было пусто, у Витальки тоже. Ничего, он выкрутится, и не с таким справлялся.
Капитан поднялся и побрел на запад, туда, где обрывался поселок и начиналась какая-то скалистая муть.
До рассвета оставалось два часа, когда он свернул с дороги и через пару минут выбрался на берег сравнительно небольшой бухты. Шторм успокоился, тихие волны набегали на скалы. Камни громоздились у самой воды, но уже не представляли чего-то неодолимого.
Павел шел, хватался за них, засыпал на ходу. Каждый шаг давался ему с боем, жуткая усталость клонила к земле. В голове было пусто, как в кастрюле, из которой голодные студенты вычерпали всю кашу.
