Я справлялась в Наркомздраве и не поняла — отмалчиваются или не знают?
Крамов устало покачал головой:
— И то и другое. Да, кажется, что-то было. Заболела одна из сотрудниц.
— Чумой?
Он кивнул:
— Впрочем, все это слухи. Беспокоиться за него нет оснований.
— Вы в этом уверены?
— Да.
Мы помолчали. Он выжидательно поднял глаза:
— О чем же еще вы говорили с Глафирой Сергеевной?
— О вас.
— Обо мне?
— Да. О том, что вы работаете не по годам, через силу, что вы вечно возитесь с чужими делами, что к вам обращаются полузнакомые люди.
Я познакомила ее с отцом, и она пожалела, что давно не поддерживает никакой связи с родными. Потом она вдруг сказала: «Но не нужно все-таки думать, что я очень плохой человек» — и это была единственная фраза, по которой можно было судить, что она недовольна собой. Конечно, я ответила, что «очень плохой человек» не пришел бы навестить меня в эти трудные дни, когда даже близкие друзья бывают нечасто. Она улыбнулась и попросила у меня чашку чаю.
Я говорила быстро, почти не задумываясь и заботясь только о том, как бы увереннее, точнее солгать.
Впервые в жизни я лгала с чистой совестью, потому что только так можно было победить другую ложь, против которой не было иного оружия.
Больше я не сомневалась в том, что Крамов пригласил меня потому, что боялся, что Глафира Сергеевна знала то, что ей не полагалось знать, и поехала ко мне, чтобы рассказать о доносе. Но у него была и другая цель. Расспрашивая, испытывая меня, он постепенно стал успокаиваться.
Он поверил, что мы с Глафирой Сергеевной разговаривали о пустяках и что я поражена тем, что, решившись покончить с собой, она с такой настойчивостью возвращалась к мелочам обыденной, ежедневной жизни. Он поверил мне и тогда исподволь, осторожно стал подходить к своей главной цели:
— Татьяна Петровна, Кипарский мне говорил, что вы просили его подписаться под поручительством… Почему вы не обратились ко мне? Неужели вы думаете, что наши отношения, каковы бы они ни были, помешали бы мне засвидетельствовать, что Андрей Дмитриевич человек безупречный?
Я промолчала.
— Представить себе, что несходство научных взглядов может заставить меня отвернуться, — дурно же вы думаете обо мне, милая Татьяна Петровна!
Я ответила:
— Да, я пожалела, что не обратилась к вам, Валентин Сергеевич. Тем более что я даже не получила ответа.
— Вот видите. — Слабая тень оживления прошла по его бледному лицу с высоким, лысым, вдруг разгладившимся лбом.
