Данила Степаныч не вскрикнул, не застонал, когда солдаты переносили его в машину — не санитарную, а обыкновенную грузовую, покрытую натянутым на каркас полотном, в котором было слюдяное окошко. И потом, когда мы выехали и машину стало подбрасывать на неровных, уложенных из хвороста гатях, он молчал и только крепко сжимал мою руку.
— Вы расскажете ей, Татьяна? — Он сказал это громко и повторил, чтобы я не подумала, что он бредит.
— Кому?
— Машеньке.
— Вы ей сами расскажете.
— Хорошо, я сам. Но и вы.
— Непременно.
Вы увидите ее прежде меня.
— Конечно. Но все-таки. Вы поможете ей?
— Полно, Данила Степаныч.
— И детям. Боже мой, детям.
Он сжал зубы, но не заплакал, а только скорбно покачал головой.
— Ладно. Где Андрей Дмитрич? На фронте?
Я ответила:
— Да.
— Я тогда в Москве его статью прочитал и потом все перелистывал газеты — не встречу ли снова?
— Он не писал последнее время.
— Не писал? Что вы так пригорюнились, Татьяна? Расскажите мне что-нибудь.
— Хорошо, Данила Степаныч.
Я сидела подле него на каких-то узлах, которые врач просил передать в санпоезд, и говорила, говорила без конца, — лишь бы он слушал меня, лишь бы не искажалось от боли белое, в наступившем полумраке, лицо.
Все темнее становилось в машине, должно быть, мы въехали в лес или наступил вечер, хотя трудно было представить, что стемнело так быстро. Наверное, я задремала, потому что равномерный грохот мотора превратился в шум воды, которая свивалась в закипающие белые бревна и катила их на скалы одно за другим. Это была Анзерка, Крутицкий порог, и Андрей, расстроенный, усталый, шел по высокому берегу, а я бежала за ним.
«Андрей, подожди!» Но он уходил, не оборачиваясь, опустив голову, по каменистой тропинке, к варницам, где виднелся навес на столбах и под навесом вспыхивало дымное пламя. Потом все смешалось, и уже не Андрей, а молодой казах смотрел на меня, сжимая побелевшую челюсть. И другие раненые, поднимаясь на койках, смотрели мне вслед — не было ни одного, который не проводил бы меня укоризненным взглядом.
И я шла все быстрее, потом побежала, схватившись руками за голову, и снова увидела вдалеке между коек Андрея, который наконец обернулся ко мне."
"Нужно было проснуться немедля, сию же минуту, чтобы не услышать от него что-то страшное, непоправимое — то, что уже начали выговаривать дрогнувшие губы, — и я заставила себя открыть глаза, унимая сердце, вся в холодном поту.
Репнин лежал, закинув голову, и сразу открыл заблестевшие глаза, точно ждал моего пробуждения.
