Позволь, так тебе же теперь памятник поставят в Лопахине?
— Да нет же! — смеясь, возразил Володя. — Это дважды героям — и то не целый памятник, а только половину. Я хотел тебе предложить, Таня… Сегодня в консерватории концерт Нины Башмаковой. Может быть, ты захочешь пойти? Ты с нею давно не встречалась?
— С Нинкой-то? Лет пятнадцать.
— Ого! Но ведь она до войны часто выступала в Москве?
— Нет, редко. Она же оперная. Приезжала, правда, и мы даже собирались несколько раз, а потом все как-то не получалось.
Ведь она знаменитая?
— Во всяком случае, известная.
— Еще и не узнает!
— Ну вот еще! Так пойдем? Органный концерт.
— Конечно пойдем!
Он так обрадовался, что даже переспросил несколько раз, прежде чем убедился, что я действительно готова пойти с ним на концерт, несмотря на все его прегрешения.
Я бы солгала себе, если бы стала уверять, что весь этот месяц ни разу не подумала о Володе. Я сердилась на него, и все-таки мне хотелось встретиться с ним. Зачем? Не знаю.
Неужели только для того, чтобы снова увидеть, как он бледнеет и, вытянувшись, выходит из комнаты с остановившимся взглядом?
Может быть, это было подло с моей стороны, но в то солнечное майское утро мне было весело и хотелось, чтобы он позвонил. И вот он позвонил.
Володя пришел совсем другой — распрямившийся, отдохнувший, со звездочкой, выглядевшей на новом кителе сразу и парадно и скромно. Прежнее впечатление надломленности совершенно исчезло, и вместе с ней — тоска, от которой (это чувствовалось) ему самому становилось страшно.
Короче говоря, он ожил, и, если бы не глаза, пожалуй, можно было вообразить, что он сейчас загудит басовую партию, как в юности, когда в школьном оркестре он играл на большой медной трубе. Глаза остались прежние, задумчивые, с пристальным взглядом, — глаза человека, чувствующего и понимающего «больше, чем ему положено», как однажды сказал о нем Андрей.
Он заехал за мной на какой-то грязной, в черно-желтых разводах машине, которая была совершенно не нужна, потому что от Серебряного до консерватории, как известно, не более пятнадцати минут ходу.
Вообще, он ухаживал за мной, и в том, как он это делал, была трогательная неловкость, от которой я тоже начинала чувствовать неловкость и нежность. Вот это было уже совсем ни к чему, и я сразу же подумала, что нужно изменить эти отношения, которые неожиданно стали такими, как будто мы оба давно и нетерпеливо ждали этой встречи.
