Прислушайся, что он сулит тебе? Надежду, избавление, горе?»
Андрей обернулся, взглянул на меня и крепко, ласково сжал мою руку.
В «Казаках» Толстого есть прекрасные страницы, где Оленин, впервые приехавший на Кавказ, видит горы, и тонкий воздушный рисунок гор присоединяется ко всем его мыслям и чувствам: «И горы».
Вот точно так же, стоило мне закрыть глаза, и передо мной появлялась светлая, просторная палата, где происходило наше, в сущности, очень странное состязание.
Двенадцать бойцов, находящихся в одинаково опасном положении, лежат в этой палате — шестеро справа и шестеро слева.
Заражение крови! Лежащих слева лечат нашим препаратом, лежащих справа — английским. «Левые» истории болезни идут под четными, «правые» — под нечетными номерами.
Каждый день после работы я отправляюсь в Яузскую больницу, и почти всегда Норкросс уже шагает между койками, озабоченный и удивительно долговязый, в коротком халате, в шапочке, из-под которой торчат непокорные космы, и в огромных — по-моему, сорок пятый номер — ботинках.
Разумеется, он доверяет нам (исследования ведут мои сотрудники), но это настоящий ученый, который все хочет видеть собственными глазами.
Спор, в сущности, идет о дозах, и по тем временам это существеннейший, глубоко значительный спор. Пенициллин был тогда редкостью, лечить им приходилось лишь тяжелораненых, приговоренных к смерти, и не хочется даже вспоминать, как трудно было подчас выбирать тех, кому мы могли подарить жизнь.
Норкросс утверждает, что наши маленькие дозы недостаточно активны и, следовательно, бесполезны.
А мы утверждаем, что большие дозы английского препарата дают не лучший, в сравнении с нашим, результат, а даже несколько худший.
Право, можно было подумать, что весь ход развития здравоохранения в СССР зависит от итогов нашего состязания, — с таким интересом отнеслись к нему самые видные деятели Наркомздрава. Звонит Максимов: как дела, не нужна ли помощь? Приезжает Преображенский — тот самый любезный, внимательный молодой человек с превосходными зубами, который еще совсем недавно напугал меня своим дикарским равнодушием к судьбе крустозина.
Но роль верховного арбитра — не знаю уж, по какому соизволению, — берет на себя Валентин Сергеевич Крамов.
— Ну как «Власенкова — Норкросс»? — спрашивает он, касаясь слабой рукой пенсне, за которым остро и сухо поблескивают глазки.
И маленькое холодное лицо светлеет — да, да, светлеет! — когда я отвечаю, что не сомневаюсь в успехе.
