Он уже начал было: «А вот, помнится, нанялся ко мне в пастухи бывший граф, некто Рябчинский…» — как пришла Катя Димант, и интересная история оборвалась в самом начале.
Катя недавно вернулась из Ташкента, но уже успела с головой погрузиться в дела и заботы нашего «филиала». Она заметно постарела за годы войны, но была все той же скромнейшей, тишайшей Катей, без которой в моей лаборатории всегда как будто чего-то не хватало — может быть, тех поразительных новостей из жизни друзей и знакомых, с которыми она каждое утро являлась на работу.
На этот раз ей удалось только шепнуть мне, что Зубков, по ее наблюдениям, намерен вернуться или даже уже вернулся к Зубковой, а потом мы занялись важным вопросом о банкете в честь будущего доктора медицинских наук Виктора Мерзлякова."
"Обычно на наших банкетах дежурным блюдом был студень, который мы варили из костей, оставшихся от «крустозинного» бульона. Кости были тощие, и лишь с помощью сложной методики мы умудрялись готовить из них холодец. Но Виктор был первым из моих учеников, защищавшим докторскую, и Катя считала, что на этот раз надоевший студень нужно заменить.
Чем же? Вопрос остался открытым.
Обычно на банкет после докторской не приглашались артисты. Но защита — тринадцатого, а тринадцатого — старый Новый год. И каждый день такие хорошие сводки! И так давно не приезжал артист Журавлев, которого мы нежно любили и который, по слухам, разучил новую программу. Тут уж пришлось привлечь к обсуждению мужчин, и за столом, — я пригласила гостей к столу, — завязался оживленный разговор о том, что всегда интересует русского человека: об артистах и театрах.
…Сама не знаю почему, мне вдруг представилось, что кто-то стоит на нашей площадке, за дверью, и не решается постучать, только робко пошевелил раза два расшатанной ручкой: на лестнице было темно, перегорела лампочка, и кто-нибудь мог прийти и постучать, не найдя в темноте звонка. Но стало тихо, и я подумала, что ошиблась. Нет, постучали снова. Андрей пошел открывать, и сейчас же смех, восклицания, громкие голоса послышались в передней.
Это был Володя Лукашевич, в новенькой форме, худой, коротко стриженный, с торчащими, как у подростка, ушами.
— Вот он! — еще с порога закричал Андрей. — Владимир Лукашевич, прошу любить и жаловать. Срок дружбы — сорок лет, ни много ни мало!
— Ну хватил! — смеясь, возразил Володя.
— Тридцать, не все ли равно. Ну-ка, покажись!
И Володя комически вытянулся перед ним, щелкнув каблуками.
